Поднялся на второй этаж, заглянул в их временную квартиру. Анна сидела у окна, завернувшись в плед, и при свете масляной лампы что-то читала. Увидев его, отложила книгу.

— Живой?

— Живой.

Он шагнул к ней, присел на корточки, положил ладонь на живот. Тот был тёплым, тугим, и под рукой едва заметно толкнулось.

— Иди собирайся, — сказал он. — Сегодня тепло, дома заночуем.

Анна вскинула бровь, но спрашивать не стала. Поднялась, собрала какие-то вещи, накинула куртку.

В квартире было холодно, но не промозгло. Вечер стоял на удивление тёплым, градусов двенадцать, не меньше. Сергей закрыл шторы, — соблюдая принятую с недавних пор светомаскировку. Потом зажёг свечу, закинул щепок в жестяную печку, разжег, поставил чайник.

Анна села на диван, поджала ноги, укуталась в плед.

— Рассказывай.

И он рассказал. Про то как заметили парус на горизонте, про галеры, про манёвр Бородина, про грохот пушки и вой картечи. Про то, как римляне прыгали за борт, как горели их корабли. Про абордаж, про тела на палубе, про прикованных к банкам людей с пустыми глазами. Про Феофилакта и Ирину, которых вывели из трюма, и про то, как посол василевса просил пощады.

Анна слушала молча, не перебивая. Только пальцы её, лежавшие на пледе, чуть заметно сжимались в такт особенно страшным деталям.

В ту ночь они так и не уснули. Анна, пока он был в море, провалялась весь день, поэтому спать не хотела. Сергей же перебрал впечатлений, и мозг никак не решался дать команду на отбой.

И уже утром, едва посерело, он поднялся на крышу, где Дежурили двое молодых гражданских.

Один — Валера, дневысокий, жилистый, с вечно хмурым лицом. Он оказался неплохим плотником и помогал переделывать драккар. Второй — Юра, молчаливый здоровяк, в свободное от дежурств время пропадавший в кузне.

Валера бродил вдоль парапета с карабином за спиной, когда Сергей выбрался из люка. Юра спал в сторожке, свернувшись на лавке и накрывшись тулупом.

— Здорово, — кивнул Сергей.

— Здравия желаю, — буркнул Валера без особой приветливости. Видно было, что смена подходила к концу и он устал.

Сергей подошёл к парапету и посмотрел вниз. Лагерь уже просыпался. У частокола разводили костры, от вышек поднимались дымки. На берегу, у самой воды, уже собирался народ — рыбаки, ополченцы, несколько человек из девятиэтажки. Генерал стоял на обрыве, рядом с ним топтались Бородин и Петров, словно и не уходили.

Надо было идти вниз, включаться в работу, но Сергей вдруг захотел спать. Вот так внезапно, словно рубильник выключили. Организм, державшийся на адреналине, взял своё.

Он успел только дойти до сторожки, толкнуть дверь и, шагнув внутрь, растолкать Юру, чтобы буквально свалиться на его место.

Проспал Сергей недолго, час, может, чуть больше. Проснулся сам, от ощущения скрюченности — лавка была короткой, ноги свисали, шея затекла. Но несмотря на это, почувствовал себя отдохнувшим. Сон, пусть и короткий, смыл остатки вчерашней усталости, и теперь голова была ясной.

Он поднялся, вышел наружу, кивнул дежурным — их ещё не сменили, и Валера с Юрой недоуменно покосились на него. Спустившись вниз, к себе в квартиру, он сразу прошёл в ванную. Вода была ледяной и неприятной, но зато остатки сна слетели мгновенно.

Анна крепко спала, свернувшись калачиком под пледом. Сергей накрыл её ещё одним одеялом, постоял секунду, глядя на её спокойное лицо, и, наклонившись, поцеловал в лоб. Она не проснулась — только вздохнула и повернулась на другой бок.

Спускаясь по лестнице, Сергей думал о том, что хорошо, что нет проблем ни с кроваткой, ни с коляской, ни с детскими вещами. Всё это они уже собрали — люди предлагали сами, приносили, отдавали. На весь дом беременна была только Анна, чему, кстати, Сергей совсем не удивлялся. Боялись люди. Не знали, что ждёт их дальше, и рожать в этом диком, чужом мире, где завтра может прийти война или голод, никто не спешил. Анна — единственная, кто решился. Или, вернее, с кем это случилось. Но теперь, глядя, как округляется её живот, Сергей понимал: страхи страхами, а жизнь берёт своё.

Спустившись вниз, он почти никого не застал — все были на берегу, где происходило самое интересное. Разбор трофеев.

Императорский дромон, вставший на якорь метрах в ста от берега, уже опустошали. Лодки сновали туда-сюда, и на песок выгружали всё что нашлось на борту. А нашлось много. Дромон был не просто военным кораблём — он явно служил плавучей базой для всей блокадной эскадры, и товаров в нём хватило бы на небольшой город.

Сергей подошёл ближе и остановился, разглядывая кучи добра, которые росли на песке.

Первое, что бросилось в глаза, — ткани. Рулоны шёлка, пурпурного, императорского, того за который в Константинополе могли казнить любого, кто осмелился бы носить его без позволения. Тут же — отбеленный лён и плотная шерсть с вышитой каймой. Отдельно, в кожаных тюках, лежали меха — соболь, куница, бобёр, — явно собранные в качестве дани или захваченные у купцов.

Второе — оружие. Кроме того, что сняли с убитых и пленных, на дромоне был ещё склад, видимо на всякий случай. Мечи с узкими долами, прямые, римской работы, с клеймами имперских мастерских. Копья с гранёными наконечниками. Круглые щиты с умбонами, расписанные красным и белым. Шлемы с наносниками и бармицами. Кольчуги, уложенные в промасленные холсты, чтобы не ржавели. Всё это лежало на песке, сверкая на тусклом солнце, и местные, проходя мимо, робели — столько добра они не видели никогда.

Третье — припасы. Амфоры с оливковым маслом, залитые воском горшки с зерном, бочонки с солониной, мешки с сушёной рыбой. Отдельно — пряности: перец, корица, имбирь, шафран, — в маленьких глиняных сосудах, каждый с печатью. В трюме нашлись и бочки с вином, и кувшины с мёдом, и даже небольшой ларец с серебряными монетами — милиарисиями с профилем василевса.

Четвёртое — ценности. Несколько сундуков, обитых медными полосами. В них, помимо монет, лежали золотые и серебряные украшения — гривны, браслеты, фибулы, перстни с каменьями. Отдельно, в деревянном ларце, обнаружились три десятка стеклянных бус, ярко-красных и синих, точно таких же, какими они сами торговали с князем и греками. Видимо, часть «чудес» девятиэтажки уже разошлась по свету и теперь возвращалась к ним обратно.

Сергей смотрел на всё это и молчал. Он не подсчитывал прибыток. Он думал о последствиях.

Сам корабль — это состояние. Две сотни рабов — ещё состояние. Оружие, ткани, припасы, ценности — если переводить на серебро, выходило килограмм на триста, а то и больше. Но главное было не в этом. Главное было в том, что скрыть появление такого трофея не удастся. Если рассчитывать на это, дромон надо было топить вместе с экипажем или сжигать, не оставляя следов. Теперь же задача усложнялась. Весть о захвате императорского корабля разлетится по побережью быстрее ветра. И Константинополь узнает. Если уже не узнал.

Разговаривая ночью с Анной, они пришли к одному и тому же выводу. Дромон и две галеры — это лишь часть находящегося здесь флота. И флота значительного. Скорее всего, основные силы где-то стоят на рейде или растянуты по окрестностям, перекрывая подходы к девятиэтажке. Три корабля ушли в патруль и не вернулись. Когда станет ясно, что они потеряны, имперцы насторожатся. А когда поймут, что дромон захвачен, — начнут действовать.

И самый главный вывод, самый неприятный: василевс уже принял решение. Он решил задавить девятиэтажников. Поэтому и дал приказ блокировать море. Поэтому и прислал эскадру. Переговоры, послы, дары — всё это было обманом. Пылью в глаза. Феофан, улыбавшийся за столом, Ирина, записывавшая каждое слово, — они с самого начала знали, зачем здесь находятся. Не договариваться. Разведывать. Ну и сделать так чтобы тупые варвары думали, что их воспринимают как равных.

Но равными им не стать. Никогда. Представители тысячелетней цивилизации, наследники Рима, владыки полумира — они не сочтут равными кучку выскочек, которые построили крепость на отшибе и вооружились огненными палками. Да, технологии девятиэтажки внушали страх. Но страх — это не уважение. Страх — это то, что хочется уничтожить. И василевс, взвесив всё, решил: лучше уничтожить сейчас, чем ждать, пока эти варвары станут сильнее.