Только после этого можно будет начинать копать. Пехота двадцатого века живёт в земле, а не на парадном плацу; рота, которая умеет окапываться, держать дисциплину огня, стрелять лёжа из-за укрытия и переносить огонь по заранее назначенным секторам, в апреле следующего года стоит трёх рот, не умеющих ничего из перечисленного. Это знание у него в голове — единственная его настоящая ценность, и раздавать его он не собирается раньше, чем под него ляжет результат, который можно будет потрогать сапогом в поле.

Только после этого — рапорт. Только после рапорта — Кондратенко. Только после Кондратенко — всё остальное, чего сейчас расписывать на чистом листе нельзя, ибо любой чистый лист в чужой квартире рано или поздно прочтёт чужой человек.

Он взял перо. Обмакнул его в чернильницу. Подержал над листом.

Потом написал четыре строки. Не план — заметку самому себе, такую, чтобы её можно было сжечь в печке, не оставив следа: «Сначала рота. Потом батальон. Потом штаб дивизии. Потом — он». «Он» — без имени; сам поймёт, о ком это.

Лист он подержал над лампой; огонёк прошёл по краю один раз, второй, третий; бумага почернела, скрутилась, рассыпалась серым; пепел Волков смёл ладонью в жестяную коробочку из-под чая, ту самую, в которой лежали реципиентовы пятнадцать рублей.

«На декабрь — отложено». Он закрыл крышку.

За окном, за тонкой переборкой между его комнатой и комнатой Семёна, за стеной офицерского дома, за пятью улочками Старого города, за рейдом, где спала Тихоокеанская эскадра, за двумя сопками, за двумя стрелковыми полками и двумя крепостными батареями, за всеми штабами от 25-го стрелкового до Квантунского укреплённого района, — Порт-Артур спал спокойно, как спят города в последний свой ясный сентябрь перед тем, как им объявят войну.

План у Волкова был длинный, подробный, отчаянный.

Третьего не дано.

Записка лежала на столе со вчерашнего вечера и за ночь не стала ни короче, ни вежливее: «Штабс-капитану Волкову. Прибыть к 8 часам утра 13 сентября к плацу 1-го батальона. Кап. Гусев». Один лист, серая бумага, неровный почерк, никакого «прошу», никакого «благоволите», только должность, фамилия и то неподписанное раздражение, какое в любом полку узнаётся раньше слов и хуже слов.

Волков держал записку двумя пальцами и думал не о Гусеве и не о роте, а об именах. Их нужно было выучить — сегодня, до восьми. Человек, который на построении не помнит, как зовут его покойную жену, теряет себя в чужих глазах за один промах, и отмываться от этого промаха будет до Цзиньчжоу.

Он отложил записку, придвинул к лампе картонную коробку из верхнего ящика комода и стал перебирать.

Под послужным списком реципиента, выученным ещё ночью, лежали три письма, перевязанные грубой ниткой; по тяжести и шероховатости бумаги Волков понял, что это её. Сегодня дочитывать он не собирался. Но имя надо было знать. Он развернул верхний лист настолько, чтобы увидеть только обращение и подпись, и закрыл всё остальное ладонью.

«Митя, родной мой» — рукой торопливой, уверенной, женской.

«Твоя Соня» — внизу, в правом нижнем углу, без хвостиков и без виньеток.

Софья. Софья Андреевна Волкова, урождённая Шилова, тверская же, замужем с девяносто восьмого; скончалась полтора месяца назад в Порт-Артуре от родильной горячки. Дочь, Лизонька, прожила одиннадцать дней. «Лизонька наша» — это вчера попалось в первой строке, и он тогда же понял, что не пойдёт дальше: сердцу реципиента было всё равно, кто сидит за столом, оно болело по двум именам, и если бы он начал читать, заплакал бы чужими слезами — роскошь, которой не мог себе позволить.

Соня. Лизонька.

Он повторил оба имени вслух, тихо, голосом штабс-капитана Волкова, проверяя, как они садятся в горло. Сели. Не больно — никак. И эта «никак» впервые за утро пристыдила его сильнее, чем должна была. Он положил письма обратно, перевязал прежней ниткой и убрал в коробку.

Под письмами оставалось ещё две записки — карточный долг поручику Крашенинникову, восемнадцать рублей, и приглашение штабс-капитана Головина на пятницу, винт. Обе на вечер. Сейчас — Гусев.

Семён прошёл за дверью, кашлянул аккуратным служебным кашлем, означавшим «семь часов», и на плите тяжело двинули чайник. Волков закрыл коробку.

Соня. Лизонька. Софья Андреевна, в девичестве Шилова. Матушка — Анна Ильинична, в Твери. Отец — Алексей Дмитриевич, мировой судья, скончался в девяносто восьмом. В полку: Гусев, Некрасов, Крашенинников, Головин, Селиванов; фельдфебель — Огнев Тихон Савельевич; нижние чины — будут к восьми на плацу, и завтра должен будет отличить Самсонова от Лыкова, не путая.

Не гони.

Сначала — Гусев.

Волков застегнул мундир, оправил воротник, поправил шашку — рука сделала это сама, — взял фуражку с тёмно-зелёной тульей и вышел в кухню. Семён уже сидел у плиты с полотенцем через плечо, серая форменная рубаха в порядке, борода аккуратно подстрижена, и у него было лицо человека, видевшего в этой квартире за сорок пять лет больше офицерских утр, чем сам помнит.

— Ваше благородие. Чай.

— На плац иду, Семён. Вернусь — тогда.

— Слушаюсь.

Он не двинулся. Чай парил в стакане на полотенце. Ждал.

— Дай сюда.

Волков взял стакан стоя, не садясь, обжёгся, выпил половину в три глотка, вернул. Семён принял стакан без замечания и без улыбки, и тогда только его рука с полотенцем сделала одно лишнее движение — смахнула со стола несуществующую крошку, очень ровно, очень коротко, и Волков поймал короткий профессионально невыразительный взгляд: денщик смотрел не на него, а сквозь него, как смотрят на человека, которого знают двенадцать лет и в котором сегодня впервые появилось чужое.

Ничего не сказал. Положил полотенце, отвернулся к плите.

«Ну хоть так», — подумал Волков, выходя в сени. Не вслух.

До плаца было пять минут ходу — Волков выяснил это вчера, и сегодня эти пять минут пригодились: идя по Тигровому хвосту, он отметил, как тело само переносит вес на левую ногу на спуске и не подламывается под привычной для офицера полусогнутостью на крутой брусчатке. Реципиент прошёл по этой дороге за семь лет столько раз, что ноги шли впереди головы.

Утро было сухое, светлое, по-сентябрьски прозрачное; над морем висела тонкая белая полоса, и где-то справа, между двумя китайскими крышами, мелькнул кусок рейда — серая вода, чёрный корпус с тремя трубами, ленивый дым. Волков знал, какой корабль там стоит и сколько ему осталось до первой пробоины, и из всех мыслей разрешил себе одну: «Не пророк. Офицер».

Плац открылся за углом сразу, целиком — пыль, серая трава по краям, низкая казарменная постройка по дальней стороне, флаг на тонком столбе, два десятка серо-зелёных рот в линии. Свою Волков нашёл сразу, не ища: первая рота 1-го батальона, третьей слева, в двух шеренгах, шинели в скатках, винтовки у ноги. Сто восемьдесят штыков. Сегодня — на парадной строевой; завтра, если повезёт, — с лопатами.

Он подошёл, и в ту же секунду от строя отделился человек.

Он шёл в полупоклоне корпуса, как ходят старые унтеры, — собранный, плечи бычьи, шинель сидит как влитая, на груди — два Георгиевских креста, пшеничные усы, закрученные вверх, лицо круглое и обветренное, цвета печёного яблока. Волков узнал его раньше, чем тот успел произнести имя, — по тому, как он встал в трёх шагах, не доходя одного: ровно столько, сколько нужно фельдфебелю, чтобы доложить, не нарушая дистанции офицера.

— Ваше благородие. Первая рота построена. Нижних чинов — сто семьдесят восемь. Двое в околотке. Фельдфебель Огнев.

Голос был утробный, низкий, без всякой подобострастности; не «дисциплинированное приветствие» из устава, а спокойная служебная фраза человека, видевшего больше офицеров, чем офицер за свою жизнь увидит фельдфебелей.

— Здравствуйте, Тихон Савельевич.

Нарочно сказал по имени-отчеству — не «фельдфебель», не «здравствуйте, братец»: хотел проверить, как примет. Принял ровно. Ни одна морщина на его «печёном яблоке» не сдвинулась.