Ночь после битвы прошла в айыле в тревожном затишье. Племя, измотанное битвой и магическим напряжением, спало чутким, беспокойным сном. Лишь дозорные на вышках да старейшины, собравшиеся в общинном балагане для подведения итогов, бодрствовали. Они сидели у огня, и их лица были мрачны — атака степняков была отбита, но какой ценой? Шаманы отогнали стаю волков, но знали, что где-то в темноте ждет волк-вожак, еще более страшный и сильный. А главное, они отправили свою последнюю надежду, свою предводительницу, на верную смерть.

Рассвет только-только начал окрашивать восточный край неба, когда дозорный на главной вышке издал удивленный, почти испуганный крик.

— Кто-то идет!

Все, кто был на ногах, тут же бросились к частоколу. Старейшины вышли из балагана, пессимистично ожидая увидеть либо гонца с вестью о гибели Кейты, либо новый авангард степного войска. Но то, что они увидели, заставило замереть старейшин на месте, их челюсти, казалось, вот-вот упадут на мерзлую землю. Из утреннего тумана, окутывавшего лес, медленно, но уверенно, выходила одинокая фигура. Высокая, широкоплечая, с длинными, развевающимися на ветру волосами. На ней было знакомое до боли ритуальное облачение, а походка была исполнена несокрушимого, спокойного достоинства.

Это был тойон Алтан. Но он ли это? Или злой дух, принявший обличие верховного шамана, чтобы обманом проникнуть в ослабленный айыл? Старейшины стояли, как вкопанные, не зная, как реагировать. Но когда Алтан подошел ближе, все сомнения отпали. Это был он, их вождь, в его глазах была все та же мудрость и сила, а на его лице — следы тяжелейшей битвы, но не поражения. Он вернулся, но не один.

На своем могучем плече, как мешок с зерном, Алтан нес другую, не менее знакомую им фигуру. Старшего сына степного хана, Бату. Воин был без сознания, его одежда была разорвана и покрыта кровью, а лицо — бледным, как смерть. Алтан подошел к воротам и остановился, глядя на ошеломленных соплеменников.

— Откройте, — сказал он, и его голос, хоть и был уставшим, прозвучал так же властно, как и всегда. Ойгон, первым пришедший в себя, бросился к воротам и сам отодвинул тяжелый засов.

— Алтан… тойон! — бормотал он, и по его щекам текли слезы облегчения. — Ты вернулся! Мы думали…

Вождь племени вошел в айыл. Он аккуратно, почти бережно, опустил бесчувственное тело Бату на землю.

— Он жив, — произнес Алтан, отвечая на немой вопрос в глазах встречающих его людей. — Но его дух ранен. Тьма покинула его, когда ее хозяин сбежал. Битва у Скал окончена, но настоящая война только начинается. Собирайте Совет, немедленно. У меня мало времени, и многое нужно вам рассказать.

Возвращение Алтана было подобно удару сердца, заставившему снова забиться почти умерший организм. Айыл ожил, засуетился, уныние и страх, царившие здесь еще некоторое время назад, сменились лихорадочной деятельностью и новой, яркой надеждой. Их вождь вернулся! А значит, они не одни, значит, у них есть шанс. Охотники снова заняли свои посты на вышках, но теперь в их позах была не обреченность, а уверенность. Женщины снова разожгли очаги, но теперь — чтобы приготовить целебные отвары и сытную еду для уставших соплеменников. Сам воздух, казалось, стал чище и легче.

Бессознательного Бату, по приказу Алтана, отнесли в лечебницу. Илин, увидев на пороге своего жилища того, кто еще вчера хотел сжечь ее дом и всех поубивать, лишь презрительно поджала губы. Целительница не горела желанием тратить свои драгоценные травы на степного варвара, но приказ вождя был приказом. А долг целителя — лечить любого, кто нуждается в помощи, будь он друг или враг, — был выше личной обиды.

— Оставьте его здесь, на шкурах, — проворчала Илин, когда дозорные внесли Бату внутрь. — И чтобы духу вашего здесь не было, мне нужна тишина.

Целительница начала свою работу. Сняла с воина разорванные, пропитанные кровью и грязью доспехи, осмотрела раны. Та, что оставила стрела, пущенная Кейтой, еще тогда, на границе, была неглубокой, но уже начала гноиться. Были и другие — порезы, ушибы. Но самое страшное было не на теле. Дух Бату, его сур, был истерзан, Илин видела это своим внутренним зрением. Тьма, что владела им, уходя, оставила после себя глубокие раны. Его жизненная сила была слабой, утекала, как вода сквозь пальцы.

Старая целительница вздохнула. Лечить такой недуг было долго и сложно. Илин принялась за работу, смешивая травы, готовя припарки, бормоча древние заклинания очищения. Она работала молча, сосредоточенно, но в какой-то момент, когда она склонилась над Бату, чтобы промыть глубокую рану на плече, она услышала шепот. Старший сын хана метался в горячечном бреду. Его лицо было искажено мукой, а с губ срывались бессвязные, обрывочные фразы.

— Нет… не надо… Отец…

Илин не обращала на это внимания. Бред раненого — обычное дело. Но потом он произнес отчетливо, жалобно, как ребенок, просящий прощения:

— Прости… прости меня…

Женщина замерла. К кому он обращался? К отцу, которого предал? К убитым им людям? Она склонилась ниже.

— Инсин… брат… прости…

Старая целительница выпрямилась, и ее суровое лицо на мгновение смягчилось. Она смотрела на этого могучего, жестокого воина, который сейчас, в бреду, лишенный своей гордыни и ярости, превратился в кающегося, страдающего человека. Илин не знала, искренним ли было это раскаяние, или это просто игра измученного разума. Но она знала одно — Тьма ушла, и на ее месте осталась лишь опустошенная, израненная человеческая душа. Целительница вздохнула и снова принялась за работу. Но теперь она делала это не только из чувства долга, а из сострадания. Даже самый страшный зверь, когда он ранен и беспомощен, заслуживает хотя бы капли милосердия.

Пока Илин занималась своим нежеланным пациентом, в большом общинном балагане собрался экстренный Совет. В центре, на своем законном месте, наконец сидел сам Алтан. Он выглядел уставшим, в его волосах, казалось, прибавилось седины, но его спина была прямой, а взгляд — ясным и твердым. Перед ним полукругом сидели старейшины, удаганки племени и старшие дозорные.

— Я знаю, у вас много вопросов, — начал Алтан, его знакомый, спокойный голос наполнил балаган, принося с собой уверенность. — И я отвечу на них.

Вождь сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Мое камлание с самого начала пошло не по плану. Я намеревался достичь Верхнего мира, чтобы спросить совета у светлых Айыы о надвигающейся войне. Но путь был прегражден. Тропы духов кишели тенями, мелкими, но злобными абаасы, которых было неестественно много. Я понял, что кто-то намеренно пытается не пустить меня наверх. Мне пришлось пробиваться с боем, это заняло почти два дня. Когда же я наконец достиг чертогов Айыы, они уже ждали меня. И весть, которую они мне поведали, была страшнее любой войны с людьми.

— Пророчество, — понимающе кивнув, тихо сказал Эрдэни.

— Верно. Они рассказали мне о нем, о Сыне Степи и Дочери Леса. О Тьме, идущей из Нижнего мира. И о том, что моя дочь, Кейта… совсем скоро узнает о своем истинном происхождении.

— Прости меня, тойон, мне пришлось, — расстроенно произнес Ойгон. Старейшина был уверен, что именно его болтливый язык мог стать причиной упомянутого. — Когда Кейту настигла шаманская болезнь… Мы оказались в тупике, я не знал, что и делать. Поэтому мне пришлось рассказать ученикам всю правду о ней, думал, что придется прибегнуть к крайним мерам…

— Не вини себя, старый друг, — с вежливой улыбкой прервал его Алтан. — Думаю, друзья кыыс не планируют говорить с ней об этом, истина откроется ей иным путем. Я слушал голоса духов, пока возвращался, и знаю обо всем, что произошло в айыле. О ее болезни, о визите Сына Степи… — вождь племени снова сделал паузу, и его лицо стало суровым. — Получив знание от Айыы, я немедленно отправился в обратный путь. Но на границе Среднего мира, в Междумирье, меня ждал сам Эрлик-хан во плоти.

— И вы сразились? — не выдержав, спросил Каскил.