Айрин шла рядом, держа его за руку. Пальцы её всё ещё дрожали, но хватка была крепкой.

Вэл'Шан плёлся сзади, спотыкаясь о камни.

— Знаешь, — вдруг сказал он, когда они уже подходили к лагерю. — Ты мог бы меня убить. Это было бы милосердно.

— Я знаю, — ответил Лекс, не оборачиваясь.

— Почему не убил?

Лекс остановился. Помолчал. Потом сказал, глядя вперёд, на дым костров, на фигурки людей, копошащихся внизу:

— Потому что я не хочу становиться таким, как ты. Потому что если я убью тебя сейчас, когда ты безоружен и связан, я перестану отличаться от тех, кто пытал детей в твоих лабораториях. Я хочу, чтобы ты жил. И видел, как твой мир рушится. Как твои планы проваливаются. Как люди, которых ты считал скотом, строят новую жизнь. Это будет твоим наказанием.

Вэл'Шан долго молчал. Потом тихо, почти неслышно, прошептал:

— Ты действительно Наследник.

Лекс не ответил. Он просто пошёл дальше.

В лагере их встретили тишиной. Люди смотрели на пленного эльфа, на Лекса, на Айрин, и никто не решался заговорить.

Первым подошёл Клык.

— Командир, — сказал он, глядя на Вэл'Шана. — Это... это же...

— Да, — кивнул Лекс. — Это он.

— Ты его... взял в плен?

— Взял.

Клык смотрел на эльфа, и в его глазах было что-то странное. Не ненависть — удивление. И уважение.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я присмотрю за ним.

— Присмотри, — Лекс передал ему верёвку. — И чтобы никаких самосудов. Он нужен нам живым.

— Понял.

Вэл'Шана увели. Лекс стоял и смотрел, как люди расходятся по своим делам. Кто-то таскал трофеи, кто-то перевязывал раненых, кто-то просто сидел у костра и грелся.

Жизнь продолжалась.

Айрин взяла его за руку.

— Пойдём, — сказала она. — Тебе нужно отдохнуть.

— Пойдём, — ответил он.

Они пошли к гроту, где их ждала лежанка, укрытая овечьими шкурами. Где пахло дымом и травами. Где было тепло.

А на поляне, окружённой острыми скалами, всё ещё стоял Молчаливый Страж. Ветер трепал его чёрный балахон, но он не двигался. Багровый кристалл в его груди пульсировал ровно, спокойно — мерный, механический ритм, не знающий ни гнева, ни печали. Он будет ждать. Час, день, год — пока приказ не будет отменён. Или пока его хозяин не умрёт. А потом... потом он выполнит то, для чего был создан.

За спиной, в ущелье, поднимался рассвет. Новый день. Новая жизнь.

Лекс остановился на мгновение у входа в грот, обернулся и посмотрел на горы, на небо, на две луны, которые уже почти скрылись за горизонтом.

— Мы выжили, — прошептал он.

— Мы выжили, — эхом отозвалась Айрин.

И они вошли внутрь.

Потери после боя (дополнение):

Лекс: множественные порезы, глубокая рана на предплечье, сильное истощение, эфирная интоксикация (после деактивации кристалла)

Вэл'Шан: взят в плен, тяжёлое ранение в бок, сотрясение мозга (после удара рукоятью)

Артефакт «Сфера Забвения»: деактивирован, передан Архитектору на изучение

Трофеи:

Клинок Вэл'Шана (эльфийская работа, зачарован)

Личные вещи мага (кристаллы, свитки, амулеты)

Молчаливый Страж остался на поляне, ожидая приказа

Месяц Борун — Хельгаст, 2001 г. Э.С.

Время: Вечер того же дня

Место: Холм рядом с базой

Солнце садилось в крови.

Лекс стоял на краю холма и смотрел, как последние лучи уходящего дня окрашивают небо в багровые тона — точь-в-точь такого же цвета была земля в ущелье сегодня утром. Холодный ветер завывал в горах, срывал с вершин снежную пыль и бросал её в лицо, но он не чувствовал холода. Внутри было пусто. Выморожено до самого дна.

Триста двенадцать могил.

Они тянулись в три длинных ряда, уходя к восточному склону, туда, где солнце ещё пыталось пробиться сквозь тучи. Мёрзлая земля, которую люди долбили весь день кирками и ломами, оттаивая кострами, лежала чёрными холмиками. На многих уже стояли грубо сколоченные кресты или просто камни с высеченным Знаком Символа — круг, три пересекающиеся линии, мелкие чёрточки по краям. Символ, который должен был объединить их всех. Который теперь украшал братские могилы.

Тела лежали рядами, завёрнутые в плащи. У кого-то ещё можно было разглядеть черты лица — застывшие, успокоенные смертью, почти чужие. Другие превратились в бесформенные свёртки, перетянутые верёвками, — те, кого доставали из-под завалов, кого рвали осколки, кого жгло магическое пламя. От некоторых остались только руки или ноги, которые хоронили вместе, потому что не могли найти остальное. Были здесь и те, кто погиб от своих же снарядов — в суматохе боя «Кроха» Кости разорвало, осколками убило троих, и теперь они лежали рядом, и никто не винил мёртвого Костю, который сам едва дышал в капсуле.

Люди стояли молча.

Они собрались все, кто мог держаться на ногах. Раненые, опираясь на товарищей, приковыляли из лазарета. Те, кто мог сидеть, сидели на камнях у подножия холма. Освобождённые рабы из обоза — те, кого привели сегодня на рассвете, измождённые, перепуганные, но живые, — стояли отдельной группой, сжимая в руках свои обереги: кто-то родовой амулет, кто-то просто камешек, найденный в горах, кто-то тряпицу, единственное, что осталось от убитой дочери. Они ещё не знали имён погибших, но уже чувствовали общее горе и тихо молились своим богам, которым научились верить в рабстве.

Плакали многие. Женщины плакали навзрыд, уткнувшись в плечи мужей. Дети, не понимающие до конца, что происходит, просто чувствовали общее горе и тихо скулили, прижимаясь к матерям. Мужчины плакали молча — скупо, пряча слёзы в прокопчённые бороды, в грязные рукава, в стиснутые до хруста кулаки.

Серафима стояла в центре, у первого ряда могил. Чёрное одеяние, которое она накинула поверх обычной рясы, развевалось на ветру, делая её похожей на вестника скорби. В руках она сжимала амулет Бога-Механизма — сложное переплетение шестерёнок и кристаллов, который слабо светился в сумерках.

Она подняла амулет над головой, и он вспыхнул ярче, озаряя её бледное, измождённое лицо.

— Боже-Механизм, — начала она, и голос её, чистый и печальный, разнёсся над холмом, перекрывая завывания ветра. — Великий Творец, чья искра живёт в каждом, кто созидает, прими души павших. Они творили свою судьбу до последнего вздоха. Они ковали свободу своими руками. Они верили. Они не сдались. Прими их в свою вечную мастерскую, где нет боли, нет страха, нет смерти. Пусть молот Твой выкует им покой, а шестерни времени остановятся для них, даря вечный отдых.

Она замолчала, и ветер на мгновение стих, словно слушая.

Кор-Дум шагнул вперёд. Тяжёлый, широкоплечий, с бородой, заплетённой в косицы с металлическими кольцами, он выглядел сейчас не суровым воином, а старым, усталым отцом, потерявшим детей. Рядом с ним стоял Брун, седобородый старейшина, сжимая в руках свой молот — не оружие, а символ ремесла, которым владели ушедшие.

Кор-Дум заговорил на древнем дворфийском наречии, и голос его, низкий и рокочущий, звучал как далёкий гул камнепада:

— Baruk Khazâd! Khazâd ai-mênu! — Топоры дворфов! Дворфы, вперёд! — Это был боевой клич, но сейчас он звучал как прощание. — О, Кователь, Отец Горна, прими в свои чертоги сынов клана Камнерожденных: Торкеля, сына Бёрка, павшего в расцвете сил. Стурлу, сына Хеймира, закрывшего собой товарищей. Ингвара, сына Альвиса, чей молот никогда не знал промаха. Прими их в каменные залы, где вечно горит огонь в горне и не смолкает стук молотов. Они были достойны. Они были лучшими. Мы не забудем их.

Брун подхватил, и его скрипучий голос вплёлся в голос Кор-Дума, создавая странное, древнее песнопение, от которого у стоящих рядом мурашки бежали по коже:

— Khazâd! Khazâd! — повторяли они, и это слово, означавшее «дворфы», звучало сейчас как имя, как титул, как вечная память.

Айрин выступила вперёд, когда гномы замолчали. На ней была та же простая одежда, в которой она сражалась, — пятна крови на рукаве, порванный ворот, перевязанное плечо. Но когда она заговорила, в ней вдруг проступила та особая стать, которую не могли убить никакие раны.