Валтар подался вперёд.

— Сколько тебе нужно?

— Пять тысяч солдат. Двести магов. Все големы, какие есть. И месяц на подготовку. — Вэл'Шан рубанул воздух ладонью. — Никаких отдельных отрядов, никакой самоуверенности. Мы пойдём на них всей мощью. Мы сожжём их базу дотла. А этого выродка… — он хищно улыбнулся, — я приволоку в Магистериум живым. И буду резать его медленно, год за годом, пока не пойму, что делает его особенным.

— Пять тысяч?! — взорвался Крейн. — У нас столько нет!

— Значит, наймите, — отрезал Вэл'Шан. — В Механосе полно головорезов. Гномы, орки, дракониды-отщепенцы. Заплатите им — они пойдут.

— Наёмники ненадёжны, — скривился Крейн.

— А твои солдаты, которые уже дважды бежали от этих оборванцев? — усмехнулся Вэл'Шан.

Крейн замолчал.

Молчаливый Страж вдруг сделал шаг вперёд. Тяжёлая поступь отозвалась гулом. Кристалл в его груди вспыхнул ярче. Все замолчали.

— Даже моя тень чувствует его, — произнёс Вэл'Шан тихо. — Тёмная Госпожа видит этого человека. Она говорит: он — угроза. Она говорит: уничтожьте его. Быстро. Иначе он станет сильнее.

Селена побелела. Крейн напрягся.

— Нергал? — переспросил он. — Тёмная богиня на нашей стороне?

— Она ненавидит его так же, как мы, — подтвердил Вэл'Шан. — И, если кто-то из вас сомневается, может убираться прямо сейчас. Но запомните: если этот человек победит, он не остановится на мне. Он придёт за вашими полями, за вашими рабами, за вашими замками.

Никто не ушёл.

Драконов вдруг шагнул вперёд, и его единственный глаз вспыхнул багровым.

— Я пойду первым, — пророкотал он. — Я хочу этого человека. Я хочу его голову. Он забрал мой глаз — я заберу его жизнь.

— Получишь, — пообещал Вэл'Шан. — Если будешь слушаться.

— Решено, — подвёл итог Валтар, поднимаясь. — Месяц-два на подготовку. Собираем войска, нанимаем наёмников, готовим магов. Через два-три месяца выступаем.

— И уничтожаем их, — добавил Вэл'Шан. — До последнего. Чтобы имя Лекс стёрлось из памяти навсегда.

— До последнего, — эхом отозвался Драконов.

Совет закончился далеко за полночь. Бароны разъехались по своим замкам.

В зале остались только Вэл'Шан и его безмолвный страж.

Вэл'Шан стоял на крепостной стене под холодным дождём, глядя в сторону гор.

— Талион был лучшим, — прошептал он в темноту. — Я вырастил его. Я верил в него. А ты его убил, Лекс. Ты заплатишь.

Дождь стучал по камням.

— Я иду за тобой, Наследник, — прошептал Вэл'Шан. — И на этот раз я не промахнусь.

Он развернулся и ушёл в темноту.

В углу коридора, куда не доставал свет факелов, сидел на корточках молодой слуга. Он прижимал к груди деревянную ложку.

Тимон слышал этот разговор. Он прятался за тяжёлой портьерой. Риск был безумный, но он не мог уйти.

Он слышал всё. Про две сотни погибших. Про големов. Про магов. Про то, что этот Лекс — не просто человек, а тот, кого боится сам Вэл'Шан.

— Я дождусь, — прошептал он, сжимая ложку. — Я дождусь тебя, Лекс. И пойду за тобой. За старика. За ту женщину с ребёнком. За того мальчишку, что кричал. За всех шестнадцать. Я зажгу огонь здесь, в этом проклятом замке. И когда ты придёшь, мы ударим изнутри.

Он сунул ложку за пазуху и растворился в темноте коридора.

Где-то там, в горах, занимался рассвет. Новый день. День, который мог стать последним для многих.

Но сегодня впервые за долгие годы у рабов замка Валтара появилась надежда.

И звали её — Лекс.

Месяц Нарвион, 2001 г. Э.С.

Время: Семь дней пути

Место: Горные тропы между Восточной провинцией и Красными горами, затем база Лекса

Первые два дня он бежал, не разбирая дороги.

Ноги несли сами, повинуясь животному страху, который гнал прочь от замка, прочь от эльфов, прочь от того места, где на верёвке всё ещё раскачивалось тело. В голове билась одна мысль, набатом отдаваясь в висках: «Если они узнают, что я с ним говорил, что я слушал, что я знал… меня тоже… на виселицу… в огонь…»

Но был и другой голос, тише, но настойчивее. Тот самый, что шептал слова деда Архипа, сказанные той последней ночью в саду: «Если со мной что случится, ты должен уйти. Ты должен найти этого человека, Лекса. Расскажи ему всё. О казнях, о баронах, о том, что мы слышали. Пусть знает, что здесь, в замке, есть те, кто ждёт. Пусть знает, что мы не сдались».

Тимон бежал не только от смерти. Он спешил выполнить последнюю волю старика — единственного человека, относившегося к нему по-человечески. Чтобы смерть деда Архипа и тех шестнадцати не стала просто ещё одной кровавой цифрой в отчётах палачей.

Он не думал — просто ставил одну ногу перед другой, спотыкался, падал, поднимался и снова шёл. В ушах гудела кровь, перед глазами плыли круги, а в груди жгло что-то острое. Рука то и дело ныряла за пазуху, нащупывая там мягкий свёрток — старую шапку деда Архипа. В первую же ночь, сжавшись под корнями дерева, Тимон вытащил её, понимая, что может не проснуться. Прижал шапку к лицу — она пахла дедом, потом, табаком и ещё чем-то родным, отчего к горлу подкатил ком. «Я дойду, деда, — прошептал он в темноту, сжимая выцветшую ткань. — Я дойду и расскажу. Клянусь тебе».

Проснулся от холода — зубы выбивали дробь, тело затекло. Пришлось растирать руками ноги, чтобы вернуть им чувствительность, и снова идти.

Еды не было. Желудок сначала ныл, требуя хоть что-нибудь, потом затих, смирившись. Тимон жевал горькие стебли, выковыривал из земли корешки, один раз нашёл полугнилую лесную ягоду и съел её вместе с червяком.

На третий день наткнулся на ручей. Вода оказалась ледяной, ломило зубы, но он пил жадно, лёжа на животе, пока не закружилась голова, и тогда его вырвало одной водой. Сидел на берегу, вытирая рот дрожащей рукой, и смотрел на воду. В прозрачной струе вдруг увидел лицо деда Архипа — не изуродованное пытками, обычное, доброе, с яблоком в руке.

— Ешь, малец, — сказал дед. — Расти большим.

Тимон моргнул — видение исчезло. Он заплакал. Впервые после той ночи. Плакал не от жалости к себе, а от злости на своё бессилие. «Я даже не знаю, где его похоронили, деда. Наверное, в общей яме, как собаку». Вытер слёзы грязным рукавом, нащупал за пазухой шапку, сжал её покрепче и побрёл дальше. Останавливаться было страшнее, чем идти.

На четвёртый день силы кончились.

Тимон лежал на спине, глядя в серое небо, и понимал, что больше не может. Ноги отказывались идти, руки дрожали. Есть хотелось так, что сосало под ложечкой. Он закрыл глаза и подумал: «Ну и ладно. Пусть. Здесь хотя бы тихо».

Рука сама потянулась за пазуху — нащупала шапку деда. Мягкую, выцветшую. Представил, как дед Архип сидит рядом и кладёт тяжёлую ладонь ему на голову. «Не смей, — сказал он себе голосом деда. — Я не для того тебя прятал, чтобы ты тут подыхал. Живи. Борись. Верь».

— Я верю, деда, — прошептал Тимон одними губами.

Заставил себя подняться. На четвереньках дополз до куста с мелкими красными ягодами, съел их горстью, не жуя. Ягоды оказались кислыми до судороги, но в них была жизнь.

В горах начался снег. Тимон кутался в рваную куртку, под которую засунул сухую траву, но холод пробирал до костей. Пальцы на ногах потеряли чувствительность, потом распухли и начали болеть так, что при ходьбе он морщился и кусал губы до крови.

На пятый день переходил реку вброд. Ледяная вода обожгла распухшие ступни, и на секунду показалось, что это даже приятно — боль вернула чувствительность. А на берегу ноги просто отказали, и он понял, что отморозил их. «Только не это, — застучало в голове. — Не здесь. Не сейчас».

Пришлось тереть их снегом, пока не вернулась боль — а это значило, что ещё жив. Растирая закоченевшие ноги, думал: «А ведь они там, в замке, сейчас ужинают. Жрут мясо и запивают вином. Им плевать, что я здесь подыхаю. Им плевать на деда Архипа. И на тех шестнадцать тоже плевать. Но я вернусь. Я не знаю как, но я вернусь». Эта мысль грела сильнее костра. Костёр развёл трением, просидел у него всю ночь, засыпая и просыпаясь от холода.