Волков сел к столу, достал из-под левой ключицы жестянку, положил на угол стола. Пять листов остались на месте; жестянка осталась лежать. Лист — личный, не штабной — был в Янтае, в тонкой папке без надписи под журналом батальона. Восьмой строки на нём не было.

Из вокзального буфета он принёс лист серой почтовой бумаги — два листа, на копейку, попросил при сдаче чая (чая не было, был кипяток без денег). На верхнем написал короткую служебную записку Орлову — для передачи Кондратенко: «Иван Константинович в Харбине. Прошу принять короткий доклад в любое удобное время до двух часов пополудни 28 апреля. С уважением, капитан Волков.» На нижнем не написал ничего ни сверху, ни сбоку, ни по середине. Провёл по нему ладонью, сдвинул к локтю, подумал секунду. Вынул карандаш и написал не в столбик, как у себя в Янтае, а просто на пустом поле, в одну строку:

«8) фамилия. — должна быть.»

Прочитал. Сложил лист пополам, сложил ещё раз, сунул в правый карман сюртука — не под левую ключицу, не к жестянке. В правый. До возвращения в Янтай эта строка была только черновиком в правом кармане. Перенесёт.

Иконка под левой ключицей молчала. Это было правильно. Здесь не Янтай и не плац. Здесь Харбин и фамилия, которой нет.

Спалось снова плохо. В четыре часа утра двадцать восьмого Волков проснулся от того, что в коридоре гостиницы прошёл кто-то с тяжёлым шагом и остановился у двери — не у его двери, у соседней, — и постучал. За дверью соседнего номера откликнулся женский голос, заспанный, негромкий: «Сейчас». Потом шаги, скрип кровати, шорох одевания. Потом дверь открылась, и тяжёлый шаг с женским ушли вниз по лестнице вместе.

Волков лежал в темноте на спине. «Не Берсенева.» — Ему стало тихо неприятно, что эта мысль вообще пришла; и ещё неприятнее, что он её отметил. В Лаояне в шатре в углу — четвёртая нота. В Харбине в гостиничном номере у вокзала — никакой. Это, наверное, и было правильнее всего из того, что с ним происходило в эти двое суток.

Он встал, оделся, сложил жестянку обратно. Шашку убрал в сторону. Сел к столу. Ждал шести часов.

В шесть с минутой по харбинскому он уже был на вокзале. В шесть тридцать он был у Кондратенко на Конной. Кондратенко его не ждал. Принял.

Они сидели в маленькой комнате в первом этаже, не в той, на второй этаж Кондратенко не повёл. Пахло табаком и валерьянкой. Кондратенко был в халате без знаков отличия, седина выше ушей шире, чем в марте; кашель в платке короткий, не громкий. Пенсне он то снимал, то надевал — реже, чем в Артуре, но так же.

— Капитан. В Янтае, — Кондратенко не спрашивал, а констатировал.

— В исходном. Под Кудяйцзы. Без работы пока.

— Здесь надолго, — добавил Кондратенко тем же ровным голосом, чтобы не пришлось спрашивать «когда обратно».

— Поезд в восемь утра, — Волков взглянул на часы, — то есть сегодня, двадцать девятого, — поправил он, и ощутил, как в этот момент сместилась тяжесть в груди от того, что он назвал день. — Григорович меня принял.

— Он сделал это для себя или для вас.

— Для нас обоих, — сказал Волков и не стал прибавлять, на чьей чаше из этих двух было сегодня тяжелее.

Кондратенко не спросил, о чём. Волков не сказал. Они сидели так минут пять без слов, глядя оба на окно. За окном по Конной проехала телега с дровами; колёса по лужам.

— Роман Исидорович. Я, кажется, был неправ в одной мерке. Мне казалось, я могу что-нибудь сделать с тем, что приходит. Я собирался — правильно. Я сделал — мало. Сегодня я понял, какое мало.

Кондратенко некоторое время молчал.

— Дмитрий Алексеевич. — Платок в его руке свернулся в углу. — То, что вы сделали, и что вы делаете, и что вы будете делать — не оценивайте сегодня. Сегодня дайте сделать. Оценивать — это работа другого года, а не этого. Я знаю. Я в восемьдесят восьмом году считал, сколько у меня вышло за десять лет службы. Я тогда был помоложе вашего теперь, и ошибся в обе стороны, и в одну, и в другую. Не считайте. И вот ещё. Я уезжаю. У меня в Петербурге будет линия, которой здесь не было. Через неё, если вам понадобится передать одну страничку — не по телеграфу, не через Якубовича, а через пометку «личное» и канцелярию ГАУ — пишите. Я её прочту.

— Я знаю.

— Ну, и — с Богом. — Кондратенко перекрестил его коротко, не близко, не далеко; Волков отметил, что генерал делает это впервые за всё их время. И отметил, что не отстраняется. — Идите. У вас поезд.

Поезд номер девять со станции Харбин тронулся двадцать девятого апреля 1905 года ст. ст. в восемь часов четыре минуты утра, со второй минутой опоздания против расписания, как и поезд номер семнадцать туда. В вагоне второго класса литер К. Волков занял место у окна. Соседи в купе — двое железнодорожных служащих в шинелях с кантами и канцелярский молодой человек с книгой на коленях, не открытой. Все молчали и не пытались заговорить. Спалось плохо.

В Мукдене он пересел на поезд номер пять до Янтая в час десять пополудни. В четвёртом часу был в Янтае. На перроне его встретил Огнев — в шинели на все пуговицы, кофейник без ручки в левой, шашка под левой подмышкой; усы расправлены оба. Аскинадзе подошёл от шлагбаума через минуту, чуть бегом.

— Ваше благородие. На батальоне без особенностей. Распорядок выполняется. Ржевский в палатке. — Аскинадзе сделал маленькую паузу. — Двадцать восьмого вечером пришла депеша от штаба дивизии. Тонкая. Я расписался. Не вскрывал. Свиридов закончил третий пробный двадцать восьмого утром. Стоит.

— Хорошо.

Они пошли через двор к штабной палатке. Ветер был с северо-запада, со стороны, где должен был быть, по плану, главный удар. Над палатками плыл слабый запах гречневой каши с салом — Огнев поставил на огонь, услышав поезд.

В палатке на столе под журналом батальона лежала та же тонкая папка без надписи. Волков достал её, открыл, положил рядом тот самый лист, и рядом — сложенный вдвое черновик из правого кармана. Развернул. Восьмая строка перешла на лист так, как переходят через мост: один раз, и обратно нельзя.

тройки.

артиллерия с закрытых.

связь.

сапёрная полоса. — проволока, заходы, ночью.

бумага.

удобное место. — японцы видят его так же, как и мы.

люди. — каждый свою ночь видит по-своему.

фамилия. — должна быть.

Под нижней чертой — старое, не поправленное:

всё, что ниже — через бумагу. без бумаги — ничего.

Волков прочитал лист до конца и закрыл папку.

Снаружи Аскинадзе с пакетом штаба дивизии стоял у входа в палатку, ждал распоряжения. В пакете был выход батальона на следующее утро, тридцатого апреля, или, если штабу не повезёт совсем, первого мая. Волков знал это не из жестянки и не из иконки, а из обычной арифметики последних четырёх дней. И первый бой, который у него ещё не был с тех пор, как у него стал свой батальон.

— Поручик. Заходите. Распечатайте.

Аскинадзе зашёл, снял с пакета тонкую сургучную печать ножом, развернул лист. В палатке стало тихо настолько, что было слышно, как кофейник у Огнева на углях у входа в палатку начал чуть звенеть крышкой.

Двадцать девятое апреля 1905 года ст. ст. подходило к шестому часу пополудни. До Цусимы оставалось пятнадцать суток. До восьмой строки — ноль.

Аскинадзе подошёл к столу с пакетом в левой и ножом в правой. Пакет он не клал на стол — держал перед собой так, как показывают пакет к пакету: лицевой стороной к Волкову, печатью вверх. Сургуч был серый, тонкий, штамп оперативного отдела штаба 1-й В.-Сиб. стр. дивизии, две буквы и цифра.

— Поручик. Распечатывайте.

Аскинадзе провёл лезвием под печатью — не поперёк, а под, как подсовывают к расщелине в раме оконной форточки, чтобы не порвать. Сургуч оторвался целиком, упал на дощатый стол.

В пакете оказалось три листа.

Волков взял верхний — частное распоряжение, по форме, в один абзац плюс схема на обороте. Прочёл быстро. Перевернул, посмотрел на схему — на ней неровный карандашный треугольник между двумя жирными точками, в углу подпись «отметка 18,7». Поднял глаза от листа.