Он помолчал, глядя на меня.

— Подумай. У тебя есть эта ночь на раздумья. А завтра я приду с учеными, и твое дальнейшее существование превратится в ад.

Кудасов кивнул охраннику и пошел к выходу. Дверь закрылась, засов лязгнул, и снова стало тихо.

Некоторое время я просто лежал и наслаждался тишиной.

«Шеф», — послышался голос Симбы. «Судя по состоянию Кудасова — он не блефует. Он действительно уверен в том, о чем говорит».

«Очень этому рад», — невесело усмехнулся я. «И что ты предлагаешь?».

Пауза. Длинная. Неественно длинная, нехарактерная для Симбы.

«У меня нет ответа на этот вопрос, шеф.»

Ну вот и все. Симба — тактический сопроцессор, аналитическая машина, которая вытаскивала меня из ситуаций, в которых любой нормальный человек давно бы сдох — не знает ответа и не предлагает ни одного варианта. «Нет ответа». Звучало, прямо скажем, депрессивненько.

«Шеф, — снова заговорил Симба, и голос у него был осторожный, почти деликатный, каким я его раньше не слышал. — Кудасов предложил сотрудничество. Если рассмотреть ложное согласие как тактический ход…»

«В результате которого у него окажутся координаты бункера, а меня завалят через минуту после того, как группа захвата подтвердит мои показания. Нет, Симба. Это не годится. Мы не выиграем ничего. А вот Кудасов заполучит то, чего хочет. Я не могу пойти на это. Даже не из любви к человечеству — из банальной вредности. Я очень не хочу умирать, зная, что меня все-таки поимели».

«Других варинтов спасения у меня нет», — ответил Симба и замолчал.

Я бессильно скрипнул зубами. Выбор, конечно, так себе. Либо я сдам Кудасову координаты бункера, либо отправлюсь в пыточную, в которой нужную информацию все равно из меня вытащат. При обоих вариантах развития событий я умру, оба варианта событий не сулят ничего хорошего остаткам человечество.

Приходилось признать: я в тупике. И я ничего не могу с этим сделать. Впервые за очень, очень долгое время я не знал, что делать. Совсем.

Расслабившись, я положил голову на полдголовник и закрыл глаза. Безвыходных ситуаций не бывает в принципе — так говорил мой инструктор в далеком прошлом. Это была одна из его излюбленных поговорок. Впрочем, была у него еще одна: «Если хочется работать, ляг поспи и все вройдет». Работать мне совсем не хотелось, но вторая часть напутствия звучала соблазнительно.

Пожалуй, именно этому совету я сейчас и последую.

Потому что, кажется, это единственное, что я все еще могу сделать без посторонней помощи.

Из полудремы меня вырвал скрежет засова. Правда, показывать, что проснулся, я не спешил. Старая привычка: если тебя будят не по расписанию, сначала пойми, кто и зачем, а уже потом открывай глаза и демонстрируй миру свое бодрствующее состояние. Потому что бывают ситуации, когда лучше, чтобы мир думал, что ты спишь.

Я чуть приоткрыл веки — ровно настолько, чтобы видеть сквозь ресницы, но со стороны казаться спящим. Дверь была открыта, и в проеме происходило что-то, что я не сразу идентифицировал. Силуэт, нет — два силуэта, сцепившихся друг с другом, ввалились в комнату, и первым, что я услышал, было тяжелое, сбивчивое дыхание и чмокающий звук, который ни с чем не перепутаешь. Кто-то самозабвенно целовался. Прямо здесь, на минус одиннадцатом этаже, в экранированной камере с пристегнутым к креслу полуголым синтетом. Романтика, блин.

Из двух силуэтов один был явно крупнее — широкие плечи, экзоброня, автомат на ремне, болтающийся за спиной. Спецназовец. Один из тех, что стояли у двери, надо полагать. Второй была девушка в белом лабораторном халате. Обхватив спецназовца за плечи, она буквально тащила его внутрь. Тот не сказать, чтоб сопротивлялся.

Спецназовец оторвался от лица девушки, шумно выдохнул, и полез руками ей под халат, задирая ткань. Она тихо хихикнула, запрокинула голову, свет из коридора упал ей на лицо, и я чуть не подавился собственным языком.

Ида.

Я моргнул, потому что на секунду решил, что мне мерещится — мало ли, сенсорная депривация, стресс, одиночество в темной комнате, мозг начинает подкидывать знакомые образы… Но нет. Это определенно была Ида. Те же скулы, те же глаза… Ида. В лабораторном халате ГенТек, с бейджиком на кармане, и руки спецназовца лапают ее за грудь с энтузиазмом человека, которому давно не перепадало.

Какого, собственно, хрена?..

— Давай здесь, — прошептала Ида, и голос у нее был такой, от которого у мужика плавятся предохранители, — низкий, с придыханием, с обещанием всего и сразу. — Здесь нет камер…

— Тут же этот… пристегнутый, — пробормотал спецназовец, мотнув головой в мою сторону, но руки при этом не убрал.

Ида потянулась к его ремню и хихикнула, игриво и пошло. И от этого хихиканья у меня что-то неприятно сжалось в районе желудка. Потому что я вспомнил, как она точно так же смеялась той ночью в убежище, и тогда это звучало совсем иначе. Ну, или мне так казалось.

— А может, я люблю, когда смотрят, — промурлыкала она.

Из-за двери донесся хохоток — гулкий, мужской, с характерным казарменным оттенком.

— Слышь, Рыжий, может я тоже посмотрю? А то и поучаствую, а?

— За коридором смотри, дебил! — рявкнул спецназовец, и пнул дверь ногой. Та захлопнулась, щелкнул замок, и в комнате стало темнее — только дежурная лампа под потолком давала тусклый синеватый свет, в котором два переплетенных силуэта выглядели как скверная эротическая скульптура.

Спецназовец окончательно потерял голову. Автомат съехал за спину и был отброшен на пол, он подхватил Иду под бедра, приподнял и усадил на лабораторный стол, стоявший у стены. Девушка бесстыдно раздвинула ноги, притянула бойца к себе, обняла за шею, и тот полез целовать ей ключицы, пытаясь одновременно стянуть с нее халат и расстегнуть что-то на себе, и сопя при этом так, что вентиляцию было не слышно.

Из-за плеча спецназовца, который уткнулся девушке в шею и ничего вокруг уже не соображал, я увидел лицо девушки и невольно задержал дыхание от удивления. Ида смотрела прямо на меня — спокойно, трезво, без тени той игривости и страсти, которые звучали в ее голосе секунду назад.

Правой рукой она продолжала обнимать спецназовца за шею, левая же тем временем, скользнула в карман лабораторного халата и достала оттуда шприц. Движение было таким плавным и естественным, что если б я не смотрел — не заметил бы. Спецназовец не заметил точно, потому что в этот момент он, похоже, заметил бы только ядерный взрыв, и то не сразу.

Ида подняла шприц, примерилась и одним быстрым движзением воткнула иглу бойцу в шею. Большой палец лег на поршень, и она вдавила его ровно наполовину. Спецназовец успел дернуться, начал поднимать голову — и обмяк. Ида ловко отстранилась, и он сполз со стола на пол, стукнувшись затылком о бетон. Я присмотрелся: рот приоткрыт, глаза закатились, но дышит — грудная клетка мерно поднималась и опускалась. Живой. Просто очень, очень крепко спит.

Ида спрыгнула со стола, одернула халат, поправила бейджик и убрала шприц обратно в карман. Потом повернулась ко мне, и на ее лице появилось выражение, которое при некотором воображении можно было принять за дружелюбную улыбку.

— Ну, привет, бродяга, — сказала она.

Я смотрел на нее, на спящего спецназовца на полу, на шприц, торчащий из кармана, и думал сразу о нескольких вещах одновременно. Само присутствие Иды здесь, в Сколково, в халате сотрудника ГенТек, и это порождало такое количество вопросов, что я даже не знал, с какого начать.

— Привет, — сказал я. — Рад видеть. Обнял бы тебя от избытка чувств, но, сама видишь, руки заняты.

Ида мазнула по мне взглядом и присела на корточки, разглядывая замок на правом запястье. Ни объятий, ни ахов, ни «боже, что они с тобой сделали» — пальцы уже щупали скобу, проверяя механизм. Впрочем, Ида и раньше не отличалась склонностью к сантиментам. Или отличалась, но только когда ей это было нужно — в чем, собственно, и заключалась проблема.