Зато она проходила там, где драккар мгновенно сел бы на мель. Осадка — всего полметра, а то и меньше. Узкое русло, заросшее камышом, песчаные перекаты, топляки — всё это было ей нипочём. Драккар мог сколько угодно красоваться на глубокой воде, но здесь, на этой речке, царицей была именно она — неуклюжая, медлительная, зато незаменимая.

Сергей стоял у борта, рассеянно глядя на проплывающие мимо берега, и думал о том, как было бы хорошо, если бы с этим городишкой вышло как с Херсонесом. Сдались бы без боя, без крови, открыли бы ворота. А может, и вообще на службу к ним перешли — им ведь нужны люди, обученные воины, знакомые с римской тактикой. Это был бы идеальный расклад. Красивый, как в учебнике.

Но он понимал: шанс на такое — минимален. Если не сказать ничтожен.

Во-первых, дисциплина. Римская армия десятого века — это не разрозненные варвары, которые бегут при первом же грохоте. Легионеры воспитаны в духе подчинения. Они боятся своих центурионов больше, чем любого врага. Центурион, если что, не просто накажет — он может казнить на месте, и никто слова не скажет. Самовольная сдача в плен карается смертью не только для дезертира, но и для его семьи. А семьи у многих — там, в империи. Жёны, дети, родители. Даже если солдат захочет сдаться, он трижды подумает — не ради себя, так ради них.

Во-вторых, идеология. Ромеи считают себя наследниками великой империи, а всех остальных — русов, печенегов, хазар — варварами. Сдаться варварам — это позор, который смоет только кровь. Офицеры скорее предпочтут смерть в бою, чем бесчестье. Для них честь — не пустое слово. Это то, что отличает цивилизованного человека от дикаря. И переступить через это они не смогут.

В-третьих, страх перед василевсом. Даже если они уцелеют здесь, император рано или поздно узнает. А у византийцев длинные руки и хорошая память. Предателей и их семьи найдут и накажут, где бы они ни прятались. Это не пустая угроза — из учебников истории Сергей знал, что империя умеет мстить. И мстить жестоко, показательно.

Так что нет, сдаваться они не будут ни при каких обстоятельствах.

Плыли весь день и всю ночь, и лишь под утро добрались до цели. Не прямо к городку, но уже рядом. Сергей узнал местность — те же глинистые берега, те же корявые ивы, тот же изгиб реки, за которым прятался частокол. Он стоял на носу головной канонерки и вглядывался вперёд, когда кто-то из команды негромко окликнул его:

— Воевода, гляньте. Человек.

Сергей поднёс бинокль к глазам. Точно. Из зарослей на берегу выскочил всадник — низкорослая степная лошадка, мохнатая шапка, короткий лук за спиной. Он бросил быстрый взгляд на приближающиеся канонерки, развернул коня и скрылся в кустах. Соглядатай. Ждал специально. Сейчас доложит, что всё идёт по плану и мышка сама лезет в мышеловку.

Сергей достал рацию. Отвернулся так, чтобы никто не видел, — такие вещи они старались не афишировать, хотя слухи о «говорящих коробочках» среди дружинников уже ходили. Трижды нажал на тангенту. Три коротких сигнала. Ответа не было, и это означало, что основные силы ещё не вышли на позицию.

Он дал команду к остановке. Канонерки замерли посреди реки, не прибиваясь к берегу. Гребцы подняли вёсла, и наступила тишина — только вода плескала о борта да где-то в камышах кричала выпь. Дальность радейки была не очень большой, но в степи на пятнадцать километров она брала смело. Здесь, среди холмов, — поменьше, но всё равно достаточно, чтобы не лезть впереди всех.

Рацию Сергей не выключал. Сунул в карман и стал ждать. Время тянулось медленно. Солнце поднималось выше, начинало припекать, и над водой заструился нагретый воздух. Гребцы дремали, навалившись на вёсла. Бородин, стоявший у руля, сутулился и поглядывал на берег.

Сигнал пришёл через почти три часа. Из динамика, приглушённый помехами, раздался знакомый голос:

— «Волк», я «Степь». Все на позициях. Можете начинать.

Сергей вытащил рацию, поднёс к губам:

— «Степь», я «Волк». Принял. Начинаем.

Он сунул рацию в карман, повернулся к Бородину и коротко бросил:

— Пошли. Полный ход. Играем, как договаривались.

Бородин кивнул и рявкнул на гребцов. Вёсла опустились в воду, канонерки дрогнули и двинулись вперёд так быстро, как только могли. Бородин сам встал к рулю, направляя головную плоскодонку к берегу — туда, где река делала изгиб и где их было видно лучше всего. Остальные три канонерки, следуя приказу, начали выстраиваться в линию, имитируя подготовку к высадке. Гребцы налегали на вёсла, но без фанатизма — берегли силы.

План был прост. Прибиться к берегу так, чтобы их сразу заметили, и тянуть время, имитируя высадку. Пока те, кто сидит за частоколом, не убедятся, что основная часть десанта перешла с лодок на берег, они не вылезут. А пока они ждут, основное войско обойдёт городок и окружит его, лишив защитников даже шанса на поддержку. Или хотя бы весточку.

Сергей стоял на носу, вцепившись в бинокль. Частокол приближался, и вскоре он уже мог разглядеть тех же персонажей, что и в тот раз. Бабы у реки, старики у ворот на солнцепеке. Дети, игравшие у воды. Но теперь, заметив лодки, они не просто засуетились — они забегали, заорали и стремглав бросились к воротам. Те были приоткрыты ровно настолько, чтобы впустить человека, и едва все забежали, как створки захлопнулись. Сергей даже услышал глухой стук засова.

Поведя биноклем по частоколу, он наткнулся на наблюдателя. Тот сидел на крыше одного из бутафорских строений, приложив руку ко лбу на манер козырька, и смотрел прямо на канонерки. Римский офицер, судя по шлему с поперечным гребнем, блеснувшему в утреннем свете. Он что-то крикнул вниз, и со стен донеслись ответные крики.

— Заметили, — негромко сказал Бородин.

— Вот и славно, — ответил Сергей, не опуская бинокля. — Для того и пришли. Готовь высадку. Медленно, с расстановкой. Пусть думают, что мы не торопимся.

Они действительно не торопились. Отроки неторопливо сходили на берег, поправляли перевязи, перебрасывались короткими фразами. Артиллеристы, не скрываясь, ставили лафеты для пушек, возились с орудиями, раскладывали ядра. Со стороны могло показаться, что гости настолько уверены в себе, что вообще ничего не боятся. Ну а что — у них же грохочущее оружие, чего им бояться? Пусть видят. Пусть думают, что эти варвары слишком тупы, чтобы заподозрить ловушку.

Сергей стоял у борта канонерки и смотрел на то, как Володя пытается закрепить барабан. Мальчишка возился с ремнём, перекинутым через плечо, подтягивал пряжку, пробовал, снова ослаблял. Лицо его было сосредоточенным, губы сжаты, брови нахмурены — точь-в-точь как у Мстислава в минуты гнева. Сергей смотрел на него и жалел, что пацана взяли с собой. Знал бы — оставил бы на берегу.

Нет, парень был хороший. Храбрый, упрямый, не по годам смышлёный. Внук великого князя, сын Мстислава, наследник двух престолов — а в каре стоял наравне со всеми, не прятался за спинами, не кичился родством. Но именно это Сергея и пугало. Володя постоянно лез в бой. Не из глупости, не из мальчишеской бравады — из какого-то внутреннего убеждения, что он должен. Должен быть там, где трудно. Должен доказать, что он не просто княжич, а воин.

Сергей понимал это. И оттого ещё больше переживал. Потому что такие, как Володя, долго не живут. Они первыми поднимаются в атаку, первыми бросаются на амбразуру, первыми ловят стрелу, предназначенную другому. И ничего с этим не поделаешь — такой уж характер.

Вздохнув, Сергей посмотрел на часы. Прошло двадцать минут, а за частоколом — тишина. Ни звука, ни движения. Даже наблюдатель на крыше исчез. Он хмыкнул и перевёл взгляд на Бородина, который подошёл и встал рядом.

— Может, там действительно только печенеги? — негромко спросил тот.

Сергей не успел ответить. Словно в ответ на этот вопрос, распахнулись ворота — не те, главные, что выходили к реке, а боковые, потайные, створки которых он заметил ещё в прошлый раз. И оттуда, вздымая пыль, появилась конница.