— Ты не одна. — Лекс поднялся и подошёл к ней, положил руки на плечи. — Ты никогда не одна. Но я понимаю. И я буду ждать тебя.

Она положила свою руку поверх его.

— Я знаю. Спасибо.

Они просидели так до рассвета.

На следующий день, ровно в полдень, главный зал Шпиля был заполнен до отказа.

Здесь собрались не только заговорщики, но и те, кто оставался верен короне, и те, кто ещё не решил, на чью сторону встать. Люди стояли плечом к плечу, перешёптывались, бросали друг на друга настороженные взгляды. В воздухе висело напряжение — такое плотное, что, казалось, его можно резать ножом.

Ольгерд и его сторонники стояли в центре зала. Их лица были спокойными, но в глазах читалась тревога. Они не ожидали, что Айрин узнает о заговоре так быстро. Они не ожидали, что она решится на открытое противостояние. Они вообще много чего не ожидали.

Радим стоял чуть в стороне от них. Его лицо было бледным, а руки, сложенные на груди, слегка дрожали. Он не участвовал в вербовке, но и не доложил о ней. Он выбрал молчание — и теперь это молчание жгло его изнутри, источая сомнения, а не предал ли он клятву.

Дверь распахнулась, в зал вошла Айрин.

Она была в простом платье, без доспеха, без оружия. Только корона из звёздного железа на голове, мерцающая мягким серебристым светом. И живот — большой, седьмой месяц, — который она несла перед собой, как самый главный символ. Символ того, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Она шла медленно, осторожно, одной рукой защищая ребёнка.

За ней шёл Эрвин, опираясь на посох. И больше никого.

Айрин прошла через зал, не глядя по сторонам, остановилась на возвышении, где когда-то стоял трон наместника. Она не села — просто стояла, обводя взглядом собравшихся, чувствуя, как внутри кипит гнев, но стараясь всё же сдерживаться ради ребёнка.

Тишина стала такой глубокой, что было слышно, как снег бьётся в окна.

— Я знаю, зачем вы здесь, — начала она, её голос, спокойный и твёрдый, разнёсся под сводами зала. — Я знаю о вашем заговоре. Знаю, кто его возглавляет. Знаю, кто поддерживает. Знаю, кто молчал. Я знаю всё.

Она посмотрела на Ольгерда. Тот выдержал её взгляд, но как ни старался он выглядеть гордо, на его лбу выступила испарина.

— Ольгерд, сын Велимира, — произнесла Айрин. — Ты обвиняешь моего мужа в том, что он чужак. Ты говоришь, что Ингрией должен править ингриец. Ты говоришь, что Совет должен вернуть себе власть. Это твои слова, ты же не будешь отрицать, верно?

Ольгерд шагнул вперёд. Его голос был спокойным, но в нём слышалась скрытый страх.

— Да, госпожа. Я говорил это и готов повторить. Лекс — чужак. Он не знает наших обычаев. Он ведёт нас от войны к войне, и с каждой битвой наших воинов становится всё меньше. Мы благодарны ему за то, что он сделал, но он не должен править нами. Ингрией должен править Совет — как было при твоём отце.

— Разве? А насколько я помню, при моём отце Совет был совещательным органом, — холодно ответила Айрин. — Он давал советы, но решения принимал единолично король. Ты хочешь изменить этот порядок, или это востание?

— Я хочу справедливости. Ингрийцы должны сами решать свою судьбу. А не подчиняться чужаку, который даже не верит в Кователя.

По залу пробежал ропот. Кто-то согласно кивал, кто-то хмурился, кто-то сжимал кулаки.

Айрин подождала, пока шум стихнет, заговорила снова:

— Ты говоришь, что Лекс — чужак. Да, он пришёл из другого мира. Да, он не верит в Кователя — как, впрочем, и в других богов. Но он сражался за нас всех, когда никто не верил, что мы победим. Он освободил рабов на Кристаллических полях. Он взял Механос. Он взял этот город. Он освободил души наших предков, которые томились в кристаллах столетиями. Он дал нам всем надежду на возрождение Ингрии.

Она сделала шаг вперёд, её голос стал громче, хотя рука продолжала лежать на животе.

— А что же сделал ты, Ольгерд? Где ты был, когда горела Ингрия? Где ты был, когда эльфы убивали и порабощали наших женщин и детей? Где ты был, когда мы сражались в Ущелье Скорби?

Ольгерд побледнел. Его сторонники переглядывались, в их глазах мелькало сомнение.

— Я... я выживал, — выдавил он. — Я сохранял остатки нашего народа. Я...

— Ты прятался, — перебила Айрин, в её голосе прорвалась ярость. — Ты сидел в лесах, пока другие умирали. А теперь, когда победа близка, ты выходишь из тени и требуешь власти. Ты называешь моего мужа чужаком, но сам ты — просто мерзкий предатель.

— Я не предатель! — выкрикнул Ольгерд, ударив кулаком по своей груди. — Я патриот! Я хочу, чтобы Ингрия снова стала великой!

— Ты хочешь только власти, — отрезала Айрин. — Не ради Ингрии. Только ради себя.

Она повернулась к остальным заговорщикам.

— Драгомир. Бранислав. Любомир. Вы поддерживали Ольгерда. Вы хотели сделать меня своей марионеткой. Вы думали, что я слабая, что я испугаюсь, что я уступлю. Вы глубоко ошиблись.

Она положила руку на живот, чувствуя, как ребёнок шевельнулся внутри словно поддерживая её, и на мгновение её лицо исказилось — гнев боролся с материнским страхом.

— Я ношу под сердцем сына Лекса. Будущего короля Ингрии. И я не позволю никому — ни эльфам, ни богам, ни вам — отнять у него его наследие. Вы хотели суда? Вы его получите. Но судить на нем буду я ваша королева.

— Она выдержала паузу. Тишина в зале стала звенящей, а затем тихо, почти шёпотом, начала снова говорить, её слова падали в эту тишину, как камни в воду:

— Ольгерд, сын Велимира. Ты хотел суда? Ты хотел справедливости? Будет тебе суд королевы, честный, справедливый и беспристрастный. По законам военного времени.

— Суд состоится завтра на рассвет, а пока все кто участвовал в заговоре будут задержаны за попытку переворота.

Месяц Ингвар, 2003 г. Э.С.

Главный зал Шпиля

Рассвет нового дня занимался медленно неохотно, как будто понимая, что сегодня предстоит очень непростое дело.

Серый свет просачивался сквозь высокие окна Главного зала, ложился на каменный пол длинными бледными полосами, почти не разгоняя тени. Казалось, даже солнце не спешило подниматься над Шпилем.

Зато зал уже был полон.

Люди стояли плечом к плечу. Ингрийцы, бывшие рабы, воины, женщины с детьми, старики, пережившие падение страны. Вчера они кричали в коридорах, требуя суда. Сегодня просто молчали. Напряжение висело в воздухе, и никто не знал к чему это приведет.

Айрин почувствовала это ещё до того, как открыла дверь и вошла в зал. Тяжесть легла на грудь, сдавила рёбра. Ребёнок внутри неё шевельнулся, не толкнулся, а будто осторожно повернулся, словно тоже почувствовал перемену в воздухе.

Айрин медленно вдохнула. Холодный воздух обжёг горло. Спокойно, она положила ладонь на живот, задержала её там всего на секунду. Потом убрала. Королева не должна была показывать, свой страх, свои сомнения. Дверь распахнулась.

Айрин вошла в зал. На ней было простое тёмное платье без вышивки и украшений. И только корона из звёздного железа и меч в правой руке. Тот самый, с которым она прошла через битву в ущелье и штурм Шпиля. Клинок мерцал холодным серебром, отражая огни факелов.

За Айрин шёл Эрвин. Старик опирался на посох, шагал медленно, его спина оставалась всё так же прямой, как и в молодости. И больше никого.

Айрин не стала брать с собой охрану, показывая, как она доверяет своему народу.

Ей не хотелось входить в зал как завоеватель или узурпатор трона. Она шла через толпу, люди расступались перед ней. Кто-то неохотно. Кто-то просто молча отходил в сторону.

Айрин всем нутром чувствовала их взгляды на лице, на короне, на мече. Но сильнее всего — на её животе. Большой, округлившийся, тяжёлый. Она несла его перед собой открыто. Не прятала, не стыдилась, жизнь должна продолжатся чего бы это не стоило. Именно поэтому она должна была сегодня выдержать всё что бы не произошло в этом зале.

На возвышении, где когда-то стоял золотой трон наместника, теперь был установлен простой каменный помост. Перед ним стояли пятеро.