Айрин записала что-то в свой список.

— Надо с ней поговорить. Может, сказки помогают.

— Помогают, — неожиданно сказал Шило, и все обернулись к нему. — Я слышал, как ты рассказывала. Дети слушают, затихают. Даже я заслушался.

Айрин улыбнулась.

— Это хорошо. Значит, мы делаем что-то правильно.

Они ещё долго разбирали бытовые проблемы: воду, дрова, одежду, обувь для новоприбывших, распределение по жилым отсекам, конфликты между группами. Рутина лидерства, без которой не выжить.

Когда все разошлись, Айрин осталась одна. Сидела, глядя на свои записи, и думала о Лексе, который через несколько дней уйдёт в Гнездо. О том, что может не вернуться. О том, что тогда ей придётся вести всех этих людей самой.

— Кователь, — прошептала она, — дай нам сил.

Разговор о пророчестве

Поздней ночью Лекс сидел в командирской с Эрвином. Старый ингриец принёс с собой несколько древних свитков, которые бережно разложил на столе.

— Вот, смотри, — говорил он, водя пальцем по пожелтевшему пергаменту. — Это копия пророчества, которое хранилось в нашей библиотеке. Оригинал сгорел при падении Ингрии, но я помню его наизусть.

Лекс вглядывался в строки, написанные на древнем языке.

— «Когда седьмой круг сомкнётся с первым, и кровь невинных оросит кристаллы, придёт Тот, Кто не слышит зова эфира, но видит его суть», — прочитал он вслух. — Про меня.

— Да, — кивнул Эрвин. — Но пророчества, Лекс, опасная штука. Их можно толковать по-разному. И часто те, кто верит в них слишком сильно, попадают в ловушку.

— Какую?

— Они начинают ждать, что всё сбудется само собой. Что судьба сделает за них всю работу. И перестают действовать. — Эрвин помолчал. — Я верю, что ты — Наследник. Я вижу это в твоих глазах, в твоих делах. Но помни: даже самые священные тексты писали люди. А люди ошибаются. И боги, если они существуют, тоже могут ошибаться.

Лекс посмотрел на старика.

— Ты предлагаешь мне не верить пророчествам?

— Я предлагаю тебе верить в себя и в тех, кто рядом. Пророчество может указать путь. Но идти по нему придётся тебе. И платить за ошибки — тоже тебе.

— А боги? — Лекс вспомнил слова Архитектора. — Если они явятся, что тогда?

Эрвин вздохнул.

— Тогда будем драться. Как всегда. — Он усмехнулся. — В Ингрии говорят: «Кузнец своего счастья». Мы выкуем своё счастье, даже если для этого придётся перековать самих богов.

Лекс улыбнулся.

— Спасибо, Эрвин. Ты прав. Я запомню.

Старик собрал свитки и, опираясь на посох, вышел. Лекс остался один, глядя на мерцающую карту на стене.

Где-то там, в глубине Старого Города, ждал Грым. Ждало, возможно, оружие против богов. Ждала судьба.

— Мы идём, — прошептал он. — Держись, парень.

«Узгал» — приветствие.

«Khazâd ai-mênu!» — боевой клич «Дворфы, вперёд!».

«Baruk Khazâd!» — «Топоры дворфов!».

«Bharak» — «за здоровье», в данном контексте как призыв к спокойствию.

«Kakhzad» — возможно, ругательство или восклицание.

«Клянусь Горном!» — традиционная клятва.

«Угольная ваша башка!» — дворфийское ругательство.

«Khazâd!» — просто как восклицание «Дворфы!».

«Бхарак» — вариант произношения «за здоровье» или тост.

Месяц Хельгаст, 2001 г. Э.С.

Время: одновременно с главой 22

Место: Старый Город («Гнездо») — Зал Пробуждения

Тьма здесь была другой.

Грым понял это, едва ступив за порог огромного зала. Не та вязкая, давящая темнота нижних уровней, которую он привык разгонять кристальным фонарём. Здесь мрак был наполнен. Он пульсировал, дышал, переливался глубинными оттенками синего и фиолетового, которые глаз улавливал лишь краем, чтобы тут же потерять в следующее мгновение.

Стены уходили вверх, теряясь где-то в непроглядной выси. Грым запрокинул голову, пытаясь разглядеть потолок, и едва не потерял равновесие — так сильно закружилась голова. Там, наверху, что-то мерцало. Не звезды, нет. Скорее тысячи крошечных огоньков, рассыпанных по чёрному бархату, словно кто-то рассыпал горсть светящегося пепла. Они двигались, эти огоньки. Перетекали, сливались, расходились, и в их танце угадывалась какая-то древняя, забытая логика.

Писк, ковылявший рядом на трёх манипуляторах, издал серию обеспокоенных щелчков. Его единственный уцелевший сенсор замигал чаще обычного, и в этом мигании читался страх — самый настоящий, механический страх существа, которое слишком хорошо знало, что такое перегрузка.

— Э... фир... ный... фон... кри... ти... чес... кий... — прохрипел он. — Пре... вы... ше... ние... до... пус... ти... мых... па... ра... мет... ров... в... семь... раз... Ре... ко... мен... ду... ю... не... мед... лен... ный... уход... пока... не... слу... чи... лось... не... по... пра... ви... мо... е...

— Не уйду, — ответил Грым, и голос его прозвучал глухо, словно сквозь толщу воды. — Мы пришли. Дальше идти некуда.

Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. То тепло, что поселилось в груди в тот первый день, когда он коснулся кристалла-учителя, сейчас разрослось, заполнило всю грудную клетку, пульсировало в висках, в кончиках пальцев. Оно не было болезненным — скорее, это было похоже на зов. На голос, который он слышал не ушами, а самой глубиной своего существа.

«Иди».

Грым сделал шаг. Второй. Третий.

Пол под ногами был гладким, отполированным до зеркального блеска тысячами — нет, миллионами — шагов, что ступали здесь задолго до того, как первые люди научились держать в руках каменные топоры. Грым видел своё отражение в чёрном камне: маленькая коренастая фигурка с растрёпанной рыжей бородёнкой, перепачканным сажей лицом и горящими глазами. Рядом с ним, смешно переваливаясь, ковылял Писк, и его отражение дробилось, распадалось на фрагменты, потому что сам дроид был собран из кусков.

В центре зала возвышался он.

Кристалл.

Грым видел много кристаллов в своей жизни. Маленькие, светящиеся, которыми торговали гоблины. Огромные, пульсирующие болезненным светом на Кристаллических полях, о которых рассказывал Лекс. Мёртвые, потухшие кристаллы в древних механизмах, которые они с отцом иногда находили в старых штольнях.

Этот был другим.

Он был размером с хороший валун, который не всякий взрослый дворф обхватит руками. Неправильной, звёздчатой формы, с тысячью граней, и в каждой грани, в самой глубине, горел свет. Не тот ровный, успокаивающий свет, что излучали кристаллы-светильники в крепости. Этот свет жил. Он перетекал из одной грани в другую, пульсировал, мерцал, и в его глубине Грыму виделись образы, которые исчезали, едва он пытался на них сосредоточиться.

Вокруг кристалла, ровными рядами, уходящими в темноту по обе стороны зала, стояли саркофаги.

Их были сотни. Тысячи. Прозрачные, матовые от времени, но всё ещё различимые. В каждом — фигура. Высокая, стройная, с удлинёнными черепами и тонкими чертами лица, застывшими в выражении вечного покоя.

Грым подошёл к ближайшему. Провёл рукой по гладкой, холодной поверхности. Пыль веков толстым слоем покрывала стекло, но сквозь неё проступали очертания лица. Террекс. Один из них. Предок. Тот, кого дворфы называли Глубинным Зодчим, но уже не помнили, почему.

— Здравствуй, — прошептал Грым, и голос его дрогнул. — Я... я пришёл.

Тишина. Только гул где-то глубоко внизу, под ногами — работали древние механизмы, питающие этот зал уже тысячелетия. И эхо собственного голоса, заметавшееся под сводами, слабеющее с каждым отскоком.

Писк прижался к его ноге. Дроид дрожал — мелко, едва заметно, всем своим собранным из кусков корпусом.

— Слиш... ком... мно... го... энер... гии... — прохрипел он. — Я... не... могу... про... ти... во... сто... ять... Про... сти... друг...

— Держись, — Грым присел на корточки, положил ладонь на холодный металл головы дроида. — Ты нужен мне. Ты мой друг. Держись.