Боги расходились молча, каждый погружённый в свои мысли. Азур первым покинул зал, его тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине. Лирна задержалась на мгновение, бросив на Кователя тревожный взгляд, потом исчезла в зелёной вспышке. Вельгар, пожав плечами, растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий звон монет.

Нергал ушла последней — гордая, прямая, но в её походке чувствовалась не только ярость, но и что-то ещё… может быть, страх. Страх перед тем, что она собиралась сделать.

Кователь остался один.

Он стоял у окна, глядя на далёкие Красные горы. Там, внизу, теплилась искра. Маленькая, почти незаметная, но живая. Та самая.

Он медленно поднял руку. Его пальцы, покрытые мозолями и старыми шрамами, коснулись эфирного потока, струящегося вдоль стены. Поток был горячим, пульсирующим в такт биению самого мира. Кователь закрыл глаза и сосредоточился.

Он не мог нарушить волю Совета. Не мог открыто выступить против Нергал. Но он мог помочь. Чуть-чуть. Почти незаметно.

Его пальцы скользнули по эфирной нити — и на мгновение нить стала чуть тоньше, чуть прозрачнее в одном месте. Но Кователь не просто ослабил её. Он вложил в это место нечто большее — искру того, что помнил сам. Чистоту. Ту самую, с которой когда-то создавались первые люди. Маленькую, почти незаметную песчинку знания, которая могла бы пригодиться тому, кто достаточно глух к эфиру, чтобы её услышать.

Словно кузнец, ставящий метку на клинке, чтобы знающий мог найти слабину. Никто из богов этого не заметил. Даже Нергал, поглощённая гневом, не почувствовала, как в её будущем творении зародилась трещина.

Кователь убрал руку и долго смотрел на то место, где только что стояла Нергал. В его глазах не было торжества — только печаль.

— Если они выживут, — прошептал он одними губами, — возможно, мир заслуживает нового начала. А если нет… значит, мы все заслужили забвение.

Он развернулся и медленно пошёл к выходу. Его шаги, тяжёлые, как удары молота по наковальне, затихли в бесконечных коридорах небесных чертогов.

Месяц Ингвар, 2001 г. Э.С.

Время:Та же ночь

Место:Чертоги Нергал, личные покои

Стены здесь не из камня.

Нергал знает это, потому что чувствует их каждой частицей своего существа. Стены помнят крики, которые вырывались из груди умирающих, когда она забирала их души. Сейчас они молчат. Притихли, замерли, словно звери, почуявшие приближение хищника. Она не слушает их — она слышит только биение собственного сердца.

Кокон дышит. Ритм его дыхания совпадает с биением её сердца, и это единство заставляет её замереть. Впервые за тысячелетия она чувствует себя не богиней, а творцом.

Она стоит перед ним уже много часов. Пальцы, которые держали посохи и творили заклинания, которые писали судьбы и стирали города, сейчас дрожат. Мелко, едва заметно. Она не позволяет себе смотреть на них.

Вэл'Шан. Имя вспыхивает в сознании, обжигает, как удар плети. Вэл'Шан, мой лучший слуга. Моя воля. Моё… Она не договаривает. Потому что там, внизу, в каменной норе, он лежал мёртвый, а на стене светилась надпись — её надпись. Ей.

Сгусток внутри неё пульсирует. Тьма, которую она прятала так глубоко, что сама почти забыла о ней, теперь рвётся наружу. Память о том, как он — человек, который даже не умел колдовать, — посмел смотреть на неё. Через Вэл'Шана. Через его глаза. Прямо в душу.

Она выдыхает. Сгусток вырывается из груди — тяжёлый, холодный, живой — и перетекает в кокон.

Но на мгновение, в самую последнюю секунду, когда тьма касается оболочки, Нергал чувствует странное сопротивление. Словно внутри кокона уже есть что-то, чего она не закладывала. Как будто кто-то невидимый оставил свой отпечаток раньше неё. Слишком поздно — сгусток уже внутри, кокон вспыхивает багровым и начинает пульсировать.

Она отмахивается от ощущения. Померещилось. Усталость, пустота в груди, гнев — вот что мешает чувствовать эфир как прежде.

Это больно. Она забыла, как это — чувствовать боль. А сейчас чувствует. Жжение в груди, пустоту там, где только что была часть её сущности, слабость в коленях. Она пошатывается, и осколки под ногами хрустят. Звук разносится по залу, отражается от стен, возвращается искажённым эхом.

Голоса просыпаются. Тонкий, протяжный вой — тот, что всегда звучит в её чертогах, когда кто-то умирает. Или, когда кто-то рождается. Они чувствуют её слабость. Они ждут.

Нергал сжимает кулак. Даже опустошённая, даже с дырой в груди, она остаётся хозяйкой.

Вой обрывается. Стены затихают, вжимаются в себя, вспоминают, кто здесь богиня.

Кокон пульсирует ярче.

Она смотрит, как внутри обретает форму её гнев.

Сначала — тени. Потом пальцы. Тонкие, длинные, с ногтями, которые заостряются на концах, как лезвия. Руки. Предплечья. Каждая деталь проступает сквозь оболочку медленно, тяжело, словно тьма наливается плотностью, прежде чем стать плотью.

Нергал задерживает дыхание. Ей не нужно дышать, но она задерживает — потому что так делают те, кто ждёт.

Плечи. Ключицы. Шея.

Лицо. Овал. Скулы, острые, как ножи. Губы — тонкие, сжатые в ниточку.

И глаза. Два провала там, где должны быть зрачки. Две бездны, которые смотрят на неё изнутри кокона.

В них нет ничего. Ни узнавания, ни благодарности. Только пустота.

Нергал смотрит в эту пустоту — и на миг ей кажется, что там, в глубине, прячется что-то, чего она не закладывала. Не её ненависть. Не её гордость. Не её жажда мести. Что-то другое. Что-то, что она не узнаёт, но от чего в груди становится холоднее, чем от любой боли. Она отгоняет эту мысль.

Кокон трескается. Звук — как удар хрусталя о каменный пол.

Из трещины бьёт облако чёрного эфира. Оно оседает багровой дымкой, покрывает пол инеем, оставляет на стенах капли, похожие на кровь. Голоса в стенах затихают — впервые за много лет.

И вместе с эфирным облаком в зал просачивается едва уловимый запах — уголь, горячий металл, кузница. Он исчезает быстрее, чем Нергал успевает понять, откуда он взялся. Она морщится, но списывает это на память о стенах — мало ли какие голоса они хранят.

Фигура внутри шевелится. Медленно. Пальцы сжимаются в кулаки, разжимаются. Руки поднимаются, касаются оболочки — и та осыпается, как сухая листва.

Она делает первый вдох. Воздух здесь — не воздух. Эфир, сгущённый до состояния, которое можно вдохнуть. Холодный, острый, и от него стынет горло. Но она дышит. Жадно.

Веки дрожат. Они открываются.

Два багровых уголька смотрят на Нергал. В них нет ничего, кроме голода. Только вопрос, который не требует слов:

Кого убивать?

Нергал чувствует, как уголки её губ поднимаются в улыбке.

Она подходит ближе. Осколки под ногами затихают. Голоса в стенах молчат. Эфирный иней на полу не тает.

Нергал касается лица аватара.

Пальцы обжигает холодом. Не тем, что бывает от ветра или льда. Тем, который остаётся, когда что-то умирает навсегда. Но под этим холодом — странное, почти незаметное тепло. Чужеродное. Словно в глубине этой тьмы кто-то спрятал уголёк, который не должен здесь находиться.

Она чувствует этот холод и это тепло, но не отводит руку.

Кожа под её пальцами гладкая. Слишком гладкая. Она знает — это пройдёт. Когда Эринния убьёт впервые, на этой коже появятся морщины. С каждым убийством аватар будет становиться всё более человечным. Более опасным.

Аватар смотрит на неё. В её глазах нет узнавания. Только привязанность. Только признание создателя.

Нергал шепчет:

— Ты будешь моей волей. Ты будешь моим гневом, моим мечом.

Она делает паузу. Имя того, кто посмел, жжёт язык, как яд. Она не произносит его вслух.

— Твоё имя — Эринния.

Аватар не кивает. Она просто смотрит. Но в её взгляде появляется фокус. Цель.

Эринния поднимается на ноги.

Её тело ещё мерцает, края фигуры расплываются, собираются снова — аватар ищет свою окончательную форму. Но она стоит. Прямая. Высокая.