Полки нового строя. Их было три — почти две тысячи человек, обученных воевать по-Суворовски, не числом, а умением. Денно и нощно их гоняли по плацу, уча держать строй, слушать барабан, работать щитом и огнестрелом. Каждый полк делился на четыре батальона, батальон — на четыре роты. В каждой роте был десяток пищальщиков и десяток мушкетеров, остальные делились на щитоносцев и алебардистов. Командовали полками полковники — из тех, кто прошёл Тмутаракань и знал цену дисциплине. Батальонами — майоры, ротами — капитаны. Звания эти теперь носили не только бывшие девятиэтажники, но и выучившиеся местные, и даже пара печенегов, присягнувших Новороссийску. Полк Бабки, самый первый, так и называли — «Волчий». Его бойцы носили на шлемах волчьи хвосты, а на пряжках — серебряные волчьи морды.

Время. Как же быстро оно летело. Ещё год назад они были горсткой выживших, засевших в панельной девятиэтажке на краю мира. Теперь же Новороссийск стал столицей небольшого, но крепкого княжества. Со своей монетой, которую принимали даже в Константинополе. Со своей школой, где детей учили математике, физике, географии. Со своей картографической службой, составившей подробные карты Крыма, Причерноморья и Днепровского бассейна.

И со своей политикой. Сергей покосился на Владимира. Великий князь давно уже называл их «братьями». А будущий династический брак — Мирослав и Предслава — скрепит этот союз прочнее любых договоров.

Генерал повернулся, и по его лицу скользнула тень усмешки. Корсунь пала. Тихо, буднично, словно сама собой, — и от этого величие момента ощущалось ещё острее. Сергей тронул поводья, и Лена, всхрапнув, сделала шаг вперёд. Процессия уже втягивалась в ворота, и за ней, повинуясь короткой команде, двинулись полки.

Город открывался перед ними, как книга.

Старая, очень старая книга. Четырнадцать веков он стоял на этом берегу с того времени как его заложили греческие колонисты. Рим тогда ещё не стал империей, и римские гарнизоны держали эти стены, отражая гуннские набеги. Да что там империя, сам Киев в те времена был ещё горсткой землянок, а Константинополь вообще не родился. Сергей, глядя на древнюю кладку стен и щербатые известняковые мостовые, ощущал груз этой истории. Он знал, что через тысячу лет на этом самом месте встанет Севастополь — город русской морской славы, и от этого голова шла кругом: сейчас он ступал по земле, которая переживёт империи.

Его стены, сложенные из желтоватого известняка, опоясывали город по всему периметру. Квадратные башни, крытые красной черепицей, вздымались над зубцами, и на каждой, словно страж, темнел силуэт баллисты. Узкие бойницы равнодушно смотрели на море и степь, а за стенами, в тесноте кривых улочек, лепились друг к другу каменные дома в два, а то и в три этажа. Их плоские крыши служили террасами; с них свисали высохшие виноградные лозы. Где-то в глубине города, над черепичными кровлями, поднимался купол местного храма — его называли базиликой — и на её бронзовом кресте, в утреннем солнце, ярко блестел золотой огонёк.

Главная улица, мощённая полированными камнями, вела от ворот к центральной площади. По сторонам её стояли лавки и мастерские, сейчас наглухо закрытые ставнями. Жители — греки, хазары, славяне, — жались к стенам, выглядывали из-за занавесей. Они слышали о «каменной крепости», о «гремящем огне», но увидеть воочию, как их город, не сделав ни единого выстрела, склоняет голову перед пришельцами, — такого они не ждали.

Первыми в ворота вступили полки нового строя.

Они шли под бой барабанов — чёткий, ровный, как метроном. Роты, батальоны — ровные прямоугольники, вооруженные алебардами, мушкетами и пищалями. Щиты сомкнуты, шаг — в ногу. Над головами колыхались знамёна: имперский флаг, княжеские стяги Владимира и Мстислава — алые полотнища с трезубцем. Сапоги пехотинцев грохотали по камню, и этот грохот эхом разлетался по узким улочкам, заставляя жителей спешно искать укрытие.

Впереди первого полка, на вороном коне, ехал полковник Бабка. Его шлем был увенчан головой волка, а на пряжке плаща тускло блестела серебряная волчья морда. «Волчий» полк входил в Корсунь первым — по праву лучшего.

«Новороссийский» полк шёл следом. Его бойцы, в отличие от разношёрстных, хоть и приведённых к единообразию волков Бабки, выглядели почти одинаково — сказалась массовая ковка доспехов на новых домнах. Кольчуги мелкого плетения, усиленные стальными пластинами на груди и плечах, глухо позвякивали в такт шагам. На каждом щите — свежая эмблема: девятиэтажка на фоне восходящего солнца, выписанная белой краской по тёмному дереву. Командовал полком Горохов — он ехал впереди на гнедом коне, прямой как палка, и лицо его, перечёркнутое старым шрамом, было суровым и торжественным одновременно.

Замыкал колонну «Владимировский» полк. Самый молодой, сформированный позже других, он состоял из людей князя — гридей, ополченцев, бывших печенегов, присягнувших Новороссийску. Их снаряжение было пёстрым — кольчуги варяжские, хазарские, ромейские, трофейные, — но шаг они держали ровно, и барабан, задававший ритм, вёл их так же уверенно, как и остальных. Командовал полком молодой воевода из ближников Владимира. Он ехал на белом коне, в алом плаще поверх золочёной кольчуги, и на его шлеме, рядом с княжеским трезубцем, красовалась свежая вмятина — память о недавнем бое.

Три полка, две тысячи человек, вступали в Херсонес под бой барабанов. И древние камни, помнившие поступь римских легионов, теперь принимали новую армию. Армию, которой ещё только предстояло написать свою историю.

За пехотой, цокая копытами по щербатому камню, шла конница. Всадники — княжеские гриди, дружинники, новороссийские гусары в трофейных ромейских доспехах — ехали по четверо в ряд. Кони, рослые и сытые, всхрапывали, косясь на толпу. Над головами кавалеристов колыхались пики с цветными значками. Среди всадников Сергей разглядел Артёма.

Бывший десантник держался в седле так, будто родился в нём. Высокий, жилистый, он ехал на гнедом жеребце, и его фигура выделялась даже среди закованных в железо гусар. Кольчуга, надетая поверх стёганого поддоспешника, была туго перетянута ремнями; на плечах, поверх неё, лежали пластины трофейного ромейского нагрудника, отполированные до блеска, но уже тронутые зазубринами от вражеских мечей. На левом предплечье — лёгкий кавалерийский щит с эмблемой Новороссийска. На поясе — палаш, захваченный у хазар. Шлема он не надел, держал его в сгибе локтя — высокий, варяжский, с бармицей и выгравированной на налобье летучей мышью, символом разведки. Ветер трепал его тёмные волосы, а лицо, обычно жёсткое и непроницаемое, сейчас выражало странное, почти незнакомое Сергею выражение — гордость.

Он заметил Сергея, и они встретились взглядами. Артём не улыбнулся — он вообще редко улыбался. Но его глаза на мгновение потеплели. Он коротко, едва заметно, кивнул. Мол, видишь? Мы сделали это. Сергей кивнул в ответ, и Артём, отвернувшись, пришпорил коня. Его плащ — тёмно-синий, с алым подкладом, — хлопнул на ветру, и всадник скрылся за спинами передних гусар.

За конницей, стуча по камням колесами, тянулись обозы: телеги с пушками, зарядные ящики, повозки с припасами. Последними, замыкая колонну, шли сапёры с лопатами и кирками. У них была своя работа: разбирать баррикады, которые горожане начали возводить, да так и не закончили.

Сергей пустил Лену шагом, пропуская мимо себя строй. Он смотрел на город, на лица жителей, на серые стены, и думал о том, что война — это не только кровь и грохот. Иногда — вот так. Тишина, ключ на бархатной подушке и мерный шаг полков по древней мостовой. Но для защитников это было не менее страшно. И те, кто сейчас жался к стенам, запомнят этот день на всю жизнь. И расскажут детям. А их дети — внукам. И однажды, через много лет, кто-нибудь напишет в хронике: «В тот год пришли люди из каменной крепости и взяли Корсунь без единого выстрела». И это будет правдой.

После того как войско «оккупировало» город, Сергея с компанией провели в акрополь — самую укреплённую часть Корсуни, где за высокими стенами, увитыми плющом, располагался дворец стратига. Зал, в который они вошли, уже был приготовлен для пира. Длинные столы, накрытые белыми льняными скатертями, ломились от яств: серебряные блюда с жареной рыбой, запечёнными перепелами, оливками, свежим хлебом; кувшины с вином и оливковым маслом, чаши с мёдом и сушёными фруктами. Вдоль стен стояли амфоры в человеческий рост, и на каждой — печать с крестом. Свет масляных ламп отражался в золотой и серебряной посуде. Слуги в белых туниках замерли у дверей, ожидая гостей.