Бородин прервал его раздумья.

— Разворачивай навстречу, — скомандовал он рулевому. Голос его, ещё минуту назад ровный, теперь звучал хрипло от нахлынувшего адреналина. — Флаг поднять. Пусть видит, кто его сейчас утопит.

На мачту поползло белое полотнище с синим косым крестом. Ветер ударил в него, развернул во всю ширь, и Сергей на мгновение замер. Он видел этот флаг десятки раз, Но сейчас, здесь, в открытом море, после только что выигранного боя, он вдруг ощутил то, чего не чувствовал давно. Не гордость — гордость была раньше. Не азарт — азарт уже схлынул. А нечто более глубокое, спокойное. Он чувствовал правоту. Да, именно это чувство. Как будто этот флаг был здесь всегда и всегда здесь будет, и всё, что они делают, — правильно.

Он перехватил взгляд Коляна. Тот стоял, задрав голову, и смотрел, как полотнище полощется на ветру. И в его глазах Сергей увидел то же самое.

Драккар накренился на правый борт, описывая крутую дугу — шверт держал корпус, не давая сорваться в дрейф, — и, выровнявшись, резко рванул вперёд. И снова забил молоток: набат перешёл в бешеный ритм атаки, демонический метроном гнал корабль прямо на врага. Форштевень резал воду, как нож, брызги летели в лицо. Сергей перевёл взгляд на дромон. Там, на его палубе, засуетились. Заметили флаг, услышали этот бой — и, кажется, поняли, что сейчас будет.

Сергей, плюхнувшись на скамью рядом с Коляном, налёг на весло. Мышцы спины напряглись, ложкообразная лопасть зарылась в воду, и корабль, набирая ход, пошёл на сближение. Он грёб размеренно, в такт барабану, а сам думал.

Людей бы побольше. Экипаж для такого корабля — сорок гребцов, не меньше. У них — хорошо если два десятка. А ведь это только один драккар. Где брать людей? Девятиэтажники заняты поголовно, работа нашлась даже для самых чахлых и старых. Отроки ещё не вошли в полную силу. Рыбаков, что удалось нанять, не хватает катастрофически.

Взять хотя бы кирпич. Сложного, по сути, ничего: глина, песок, вода, печь. Но работа сама по себе тяжёлая и нудная. Месить глину, заливать в формы, сушить, обжигать, таскать, складывать. С тем количеством народа, что занято сейчас на этом поприще, чтобы отстроить кирпичную стену вокруг городка, понадобится не год, а десятилетие. Кратно надо увеличивать, кратно. Работает десяток — ставь сотню, а то и две. Не прогадаешь.

Цемент. Сергей никогда не задумывался о том, как его производят, из чего, и всегда считал, что изобретение это века двадцатого, никак не раньше. Теперь же выяснилось что аналоги современного цемента вовсю использовались теми же римлянами. Их бетон твердел под водой и держал тысячелетиями. Да и не только римляне: греки, персы, египтяне — все знали рецепты вяжущих смесей. Так что производить цемент можно самим. Причём за счёт знаний, которых здесь ни у кого нет, получится он куда прочнее известного в этом времени. Но люди. Опять же, где их взять? Чтобы наладить нормальное производство, человек сто, не меньше. Сам он не вникал, что куда и сколько, но на совещаниях слышал предложения. Покупать рабов? Нужны деньги, нужна торговля. А как торговать, если море перекрыто, и купцы шарахаются от каждого паруса?

Размеренно макая весло в воду, Сергей так глубоко задумался, что не заметил, как расстояние до дромона сократилось до почти предельного. Вывел его из оцепенения барабан. Молоток на корме сменил ритм — теперь он не просто отбивал гребки, а вёл свою собственную, хищную мелодию. В ней не было ничего человеческого — только злая, отточенная красота, обещание скорой и неминуемой расправы. Каждый удар звенел в висках кровожадным шёпотом, песней, которую поют перед тем, как перерезать горло.

— Щиты! — рявкнул Бородин.

Те, кто не сидел на вёслах, выставили ростовые щиты. Их подняли вдоль борта, перекрывая один другим, и драккар ощетинился железной чешуёй. Вовремя: с дромона ударили лучники. Стрелы взмыли в небо, засвистели, пошли вниз — и застучали по щитам, как град по крыше. Несколько воткнулись в палубу, одна пробила край паруса. Гребцов они не доставали — те были прикрыты специально укреплённой надстройкой, низким навесом, который тянулся вдоль обоих бортов. Но палуба и все открытые части судна в несколько секунд оказались утыканы древками, и теперь драккар походил на ощетинившегося ежа.

— Пли! — рявкнул Дронов, поднеся к запалу тлеющий фитиль.

Грохнуло. Удар по ушам был такой, что Сергей аж подпрыгнул на скамье. Густое белое облако окутало нос, и сквозь него он увидел, как картечь — рубленая стальная проволока, обрезки железа, куски гвоздей — ударила в борт дромона и в людей, стоявших на палубе. Туча металла, которая смела всё на своём пути. Скутумы, шлемы, кожаные доспехи — ничто не держало. Передний ряд легионеров просто исчез, разорванный в клочья. Парус, пробитый в десятках мест, превратился в решето. В воздух взметнулись кровавые брызги, полетели щепы, и в наступившей после грохота тишине раздался вой — нечеловеческий крик ужаса. Экипаж дромона, не понимая, что произошло, видел только, как их товарищей разорвало на части без видимой причины — словно небесная кара. Гребцы побросали вёсла, легионеры кинулись в воду, топя друг друга.

— Право на борт! — гаркнул Бородин. — Живее работаем, живее!

Рулевой переложил румпель. Драккар, кренясь, прошёл вдоль самого борта дромона — так близко, что Сергей видел лица римлян, их разинутые в беззвучном крике рты, их руки, вцепившиеся в надстройки. И как только дромон оказался позади, грохнуло ещё дважды — это ударили кормовые пищали. Барабан на мгновение смолк, будто прислушиваясь к делу рук своих, а потом забил снова — уже не боевой набат, а нечто иное: торжествующее, хищное, прекрасное в своей кровожадности.

Сергей не видел результата. Но судя по тому, как завыли, — результат был.

Бородин скомандовал разворот. Молоток застучал чаще, задавая ритм еще и перезарядке — каждый удар словно подгонял руки артиллеристов, забивавших в ствол новый заряд картечи. Драккар, кренясь, описал дугу, и этот разворот тоже лёг на барабанный бой — хищный, плавный, неумолимый, как движение акулы, почуявшей кровь. Дронов сам отмерял порох, помощники работали молча, в такт ударам, а на корме уже возились с пищалями. Корабль заходил на новый круг, готовый добить подранка, и барабан пел ему славу — красивую, как смерть, и безжалостную, как сама война.

И когда он развернулся полностью и Сергей увидел, что творится на палубе дромона, он понял: сопротивления не будет. Те, кто не выбросился за борт сразу, ныряли сейчас — прыгали в воду, давя друг друга, при виде возвращающейся угрозы. Палуба была усеяна телами, кровь ручьями стекала в шпигаты, и оставшиеся в живых римляне не помышляли о бое — они просто бежали.

Сергей подскочил, бросил весло, чуть не свалив Коляна, и кинулся к Дронову.

— Отставить! Отставить огонь! Абордаж!

Он сам не знал, что с ним случилось. Его трясло. Адреналин, ещё секунду назад требовавший крови, теперь требовал другого — взять этот корабль живым. Своими руками. Он выхватил меч, потряс им над головой и заорал во всю глотку:

— На абордаж! Абордаж!

Его призыв подхватили. Колян вскочил первым, за ним — остальные гребцы, офицеры, гражданские. Десятки глоток надрывались в едином вое-крике, и Дронов, выругавшись, убрал фитиль от запала.

Драккар притёрся к дромону. Борта столкнулись с глухим стуком, доски заскрипели, и Сергей первым прыгнул на чужую палубу — прямо в лужу крови, на скользкие от неё доски. За ним, лязгая железом, полезли остальные.

Сопротивления не было. Римляне, уцелевшие после картечи, лежали ничком, вжимаясь в палубу, или стояли на коленях, воздев руки. Оружие — мечи, копья, щиты — валялось вперемешку с телами. Кто-то плакал, закрыв лицо ладонями, кто-то трясся и выл. Сергей перешагнул через труп легионера, у которого не было половины головы, и двинулся к корме, где сгрудились последние защитники — человек пять, не больше. Увидев его, они побросали мечи и упали на колени.