— Дядя Лекс, а дядя Лекс! А правда, что у нас скоро будут новые кристаллы? Зиг сказал, что нашёл целую пещеру с блестяшками!

— Правда, — ответил он, потрепав её по голове. — Если Зиг не врёт, а он, как ты знаешь, любит приврать.

— Он не врёт! — возмутилась Лада. — Он сказал, что это для меня, для блестяшек! Чтобы я была красивая!

Лекс рассмеялся.

— Ну, если для тебя, тогда точно не врёт. Беги, Агафья заругает.

Лада кивнула и умчалась. Лекс посмотрел ей вслед и вдруг поймал себя на мысли, что видит в ней ту самую будущую жизнь, о которой они говорили ночью. Жизнь, где дети могут бегать, смеяться и верить в блестяшки, а не прятаться от эльфов в сырых подвалах.

— Стоит того, — прошептал он, выходя в главный зал. — Всё это стоит того.

Главный зал гудел, как улей. Люди завтракали, собирались на работы, перекрикивались. У карты спорили Клык и Эрвин. В углу, как всегда отдельно, сидели ингрийцы Радима. При появлении Лекса Радим поднял голову, встретил его взгляд — и на этот раз в этом взгляде не было холода. Было что-то другое, что Лекс не смог сразу определить. Оценка? Уважение? Или просто усталость?

Радим кивнул — едва заметно, почти неуловимо.

Лекс кивнул в ответ.

Айрин уже была там — сидела у стола с картами, перебирала записи. Увидев Лекса, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил он, садясь рядом.

За стенами крепости сияли заснеженные горы. Впереди была война. Но сегодня — только сегодня — они позволяли себе верить, что всё будет хорошо.

__________________________________

Если вам понравилось — черкните пару слов, автору будет приятно. Если не понравилось — тем более черкните, а то так и буду думать, что я гений. Шило одобряет любую критику, кроме молчаливой».

Время: одновременно с событиями глав первой книги и главами 1-8

Место: Старый Город («Гнездо»). Глубокие уровни, куда не добирались сталкеры

Он перестал считать дни где-то после того, как кончилась последняя свеча, а кристаллы на потолке не меняли своего тусклого, болезненного свечения. Здесь, в глубине, не было солнца, не было лун, не было смены дня и ночи — только вечный, давящий полумрак, в котором время текло иначе, тягуче, как смола.

Грым сидел на корточках у стены жилого модуля, который облюбовал под своё убежище, и смотрел на угольные отметины, которыми испещрил камень. Сначала он пытался вести календарь: одна чёрточка — один сон. Но потом сбился, перестарался, и теперь стена пестрела хаотичными рядами. Грым ткнул пальцем в ближайшую группу, попытался вспомнить, сколько их должно быть, махнул рукой и отвернулся.

Бесполезно.

Модуль был небольшим, но удивительно хорошо сохранившимся. Древние строили на совесть. Гладкие, чуть тёплые стены, мягкий свет, исходящий откуда-то из-за панелей, и главное — пищевой синтезатор. Грым так и не понял до конца, как эта штука работает, но она исправно выдавала серые, безвкусные, но питательные брикеты, когда он нажимал на светящуюся пластину. Вода текла из крана в крошечном умывальнике — очищенная, чуть минеральная на вкус, но живая. Он пил её, умывался, иногда просто сидел и слушал, как она капает в каменную раковину. Кап. Кап. Кап. Этот звук стал его единственным собеседником на многие дни.

Первые недели были самыми страшными. Он метался по окрестным коридорам, кричал, звал отца, Лекса, любого, кто мог бы его услышать. Голос бился о каменные своды, возвращался искажённым эхом и гас в вязкой тишине. Потом он перестал кричать. Бесполезно.

Он научился выживать.

Грым встал, размял затёкшие плечи. Тело за эти месяцы изменилось — он отощал, но мышцы стали сухими и жилистыми, как у старого сталкера. Движения сделались экономными, без лишней суеты. Он знал каждый закоулок в радиусе часа ходьбы от модуля, каждую опасную трещину в полу, каждый участок, где из стены сочилась эфирная слизь, к которой нельзя было прикасаться.

Сегодня он снова собирался в путь.

На поясе висел ржавый, но ещё острый нож, который он нашёл в одной из мастерских. За спиной — самодельный мешок из куска древней ткани, в котором лежали три пищевых брикета и пустая фляга. На шее, под рубахой, висел амулет — грубо выкованная фигурка молота, подарок отца. Грым часто трогал его, когда становилось совсем невмоготу. Металл нагревался от тепла тела, и казалось, что отец где-то рядом.

— Я иду, отец, — прошептал он в темноту, как делал каждое утро перед выходом. — Я найду. Я не подведу.

Ответа не было. Только гул вентиляции, работающей где-то глубоко в недрах города, да редкое потрескивание древних механизмов.

Он вышел в коридор.

Стены здесь были покрыты барельефами — фигуры высоких, стройных существ с удлинёнными черепами, те самые Аэтерии, о которых рассказывал Лекс. Они смотрели на Грыма пустыми каменными глазами, и в их застывших лицах не было ни угрозы, ни привета — только равнодушие вечности. Грым привык. Он даже перестал вздрагивать, когда тени от его фонаря заставляли каменные фигуры шевелиться.

Он шёл медленно, привычным маршрутом, проверяя ответвления. Иногда останавливался, прислушивался. Тишина. Только собственное дыхание.

Эфирные бури приходили без предупреждения.

Первая застала его врасплох, когда он только начинал осваиваться. Он брёл по какому-то залу, разглядывая ряды законсервированных механизмов, и вдруг воздух вокруг загустел, заискрился, запахло озоном и чем-то сладковатым, тошнотворным. Грыма вывернуло наизнанку, а перед глазами поплыли видения.

Отец стоял в трёх шагах, целый и невредимый, с молотом в руке, и смотрел с укором. «Где ты был, сын? Я искал тебя. Ты бросил меня». Грым бросился к нему, но руки прошли сквозь призрачную фигуру, и отец растаял, рассыпавшись снопом искр.

Потом появился Лекс. Он сидел на камне, чинил какой-то механизм, и даже не взглянул на Грыма. «Ты мне больше не нужен, парень. Ты слабак. Ты не Наследник». Грым закричал, попытался схватить его за плечо, но Лекс тоже исчез, оставив после себя только горький запах озона.

А потом пришли эльфы. Десятки, сотни эльфов, они выходили из стен, из пола, из темноты, тянули к нему свои длинные, неестественно бледные руки, шептали на непонятном языке, и в этом шёпоте слышались слова: «Проклятая кровь», «Полукровка», «Умри». Грым метался по залу, натыкался на стены, пока буря не стихла так же внезапно, как началась.

Он очнулся в луже собственной блевотины, дрожащий, обессиленный, и долго не мог подняться.

После этого он научился чувствовать приближение бури. За час-два воздух начинал вибрировать, волоски на руках вставали дыбом, а в глубине сознания появлялся тот самый навязчивый шёпот, предвестник галлюцинаций. Тогда Грым прятался в модуль, затыкал уши тряпками, зажмуривался и ждал, пока всё пройдёт. Иногда ждать приходилось сутки. Иногда — несколько часов.

Но бури не были самым страшным.

Самым страшным были голоса, которые звучали постоянно, даже в тишине. Они доносились из древних терминалов, из стен, из самого воздуха — обрывки фраз на языке Древних, похожие на помехи старого радио. Грым не понимал их, но чувствовал: эти голоса знают о нём всё. Они наблюдают. Они ждут.

— …кто ты?.. — шептал один голос, высокий, почти женский. — …почему ты здесь?..

— …маленький… чужой… но в нём есть что-то… — вторил другой, низкий, рокочущий.

— …не уходи… останься… мы покажем тебе… — третий, похожий на шипение пара.

Грым сначала пытался отвечать, кричать, чтобы они замолчали. Потом понял: они не слышат. Или слышат, но не слушают. Они просто существуют — как эхо давно ушедшей жизни, застрявшее в камне.

Иногда ему казалось, что в темноте, за пределами света его фонаря, кто-то стоит. Он резко оборачивался, вскидывал нож, но там никого не было. Только тени, игра света, собственный страх.