Василевса, по словам Феофилакта, — говорила Анна, — пугала не просто крепость. Ему докладывали о чудесах. О здании, уходящем в небо, построенном не из камня, а из застывшей сущности. О летящем на сотни метров греческом огне, о невидимых ядрах, которые сносят целые ряды воинов. В Константинополе решили, что-либо русы заключили союз с тёмными силами, либо заполучили древние знания атлантов, либо нашли машины, оставленные языческими богами до Потопа. И самое страшное: архонт Мстислав и великий князь Владимир начали делиться этими секретами с местными. Рыбаки, ремесленники, беглые рабы стекались к ним. Если это не остановить сейчас, через пять лет новая сила распространится по всему Понту, и Византия потеряет Крым, а затем и всё побережье.

Благородная Зоя на дромоне оказалась не случайно. Это был смотр. Император задумал выдать её замуж за одного из союзных князей. Изначально её везли в Херсонес для переговоров с могущественным архонтом — с правителем Алании или, возможно, с царём Тавроскифии. Но когда пришли вести о Новороссийске, маршрут изменили. Зоя настояла сопровождать эскадру — она ищет славы и влияния, эта дева не простая голубица, а орлица, мечтающая о троне. Она хотела своими глазами увидеть чудо-крепость и, возможно, выступить посредницей, если бы стороны вступили в переговоры.

Дальше — больше. У василевса, по словам Феофилакта, с флотом было туго. Лучшие корабли и друнгарии воевали с болгарами и арабами. Против девятиэтажки выставили то, что смогли наскрести в фемах Эгейского моря и Кивирреотов. Херсонесская эскадра насчитывала семь боевых дромонов, пятнадцать галер, девять памфилов — лёгких разведчиков — и несколько хеландий с припасами. В Константинополе стояли в резерве десять тяжёлых дромонов, но они могли выйти в море не раньше чем через два месяца — нужно было укомплектовать экипажи.

С союзниками выходило и вовсе шатко. Римляне пытались подкупить печенегов, чтобы те ударили с суши. Но хан Куря запросил слишком много золота, и сделка зависла. Если девятиэтажники предложат ему больше — он может переметнуться. Или сделает вид, что переметнулся, и ударит в спину и тем и другим. Печенегам, как выразился Феофилакт, верить нельзя.

— Ты думаешь, василевс непобедим? — процитировала Анна мечника по памяти. — Его держат за горло болгары Самуила. Но это не всё. Внутри Константинополя зреет заговор. Старая аристократия — Фоки, Склиры — ненавидит его за то, что он отодвинул их от власти. Они спят и видят, как бы посадить на трон своего человека. Если объявить, что мы держим в плену Зою, и при этом дать понять, что готовы поддержать альтернативного претендента на престол — например, кого-то из Фок, — это вызовет в столице панику. Василевс будет вынужден не воевать с нами, а спасать трон.

Анна замолчала. Сергей полежал ещё немного, переваривая, потом хмыкнул.

— Он предлагал сдать все явки?

— Предлагал. Просил бумагу и писца. Сказал, продиктует имена, тайные знаки, всё.

— И что?

— Продиктовал, — Анна снова легла, устроилась поудобнее. — Теперь это лежит у Лидии Яковлевны. Думаем, как использовать.

Сергей закрыл глаза и представил себе этого протоспафария — напуганного, раздавленного, выкладывающего всё, что знал. С одной стороны — жалкое зрелище. С другой — кладезь информации. Теперь они знали не только численность вражеского флота, но и его слабые места. Знали, кто может стать союзником, а кто предателем. Знали, что василевс уязвим — и снаружи, и изнутри. Оставалось только распорядиться этим знанием с толком.

Он снова посмотрел на окно первого этажа. Там было по-прежнему тихо. Выждал, прислушиваясь, вздохнул и снова возвращаясь к своим мыслям, принялся мерить шагами крыльцо.

Было ещё кое-что. Несмотря на всю загруженность, девятиэтажники начали строить церковь. Из брёвен, но уже с обитым медью куполом. Купол пока стоял на земле — огромный, похожий на перевёрнутую чашу, он тускло блестел на солнце. Его ещё не подняли, но оставалось недолго: стены уже поставили, дня за три-четыре уложат перекрытия, и всё — можно водружать. Конечно, церквушка небольшая, скорее часовня, но для начала — как молельное место для христиан, которых в Новороссийске было большинство, — вполне достаточно. Сергей даже икону свою туда отдал, когда собирали по квартирам. Небольшая, размером с половину листа А4, — он сам не знал, откуда она у него появилась. Кажется, Серафим Саровский.

Кроме церкви, в планах было что-то вроде концертного зала. Среди девятиэтажников нашлось немало закончивших музыкальную школу и не забывших полученные там навыки. Инструментов хватало: гитары, баяны с аккордеонами, пара духовых — вроде саксофона, Сергей в этом не разбирался, — и даже пианино, по злому умыслу стоявшее на девятом этаже.

Генерал может и не силён в дипломатии, обладая достаточно прямым нравом, но нужды народа понимал хорошо. 'Хлеба и зрелищ, — говорил он, — вот чего не хватает здешнему населению.

— Папаша…

Сергей напрягся. Голос прозвучал словно бы у него в голове — тихий, какой-то потусторонний. Он замер, прислушиваясь.

— Папаша! Сергей Викторович!

Он закрутил головой, не понимая, откуда идёт звук. Покурив и поймав «кайф», он так глубоко ушёл в себя, в свои мысли, что не сразу сообразил, что происходит. А сообразив, поднял голову вверх, к форточке первого этажа. Оттуда на него смотрела медсестричка Инга, молоденькая, с выбившейся из-под косынки рыжей прядью.

— Сын у вас, Сергей Викторович! — выпалила она, сияя. — Три семьсот, богатырь будет!

Сергей стоял, задрав голову, и молчал. Сын. Вот так. Коротко и ясно. Ждал этого девять месяцев — и всё равно оказался не готов.

— Сын? — переспросил он хрипло, отгоняя вставший перед глазами образ князя Владимира с его обещанием породниться. — Вы уверены?

Девушка за стеклом рассмеялась — звонко, по-девичьи, — и, как показалось Сергею, покрутила пальцем у виска. После чего он, всё ещё не осознавая случившегося, медленно отошёл, и по-стариковский, не спеша, опустился на бетонную ступеньку.

Сын значит…

Не зная куда себя приложить — а к Анне и малышу его пока не пустили, Сергей поднялся в квартиру и ещё раз обошёл комнату. Та, ещё недавно бывшая его холостяцкой берлогой, изменилась до неузнаваемости. Его заслуги в этом почти не было — единственное, что он сделал лично: повесил шторы и собрал кроватку. Остальным занимались женщины. Всё перемыли, переставили мебель так, что комната оказалась поделена на две почти отдельные зоны — разгорожена шкафом, — и натащили всяких тряпок для ребёнка и мамы. Пелёнки, распашонки, крошечные чепчики — всё это лежало аккуратными стопками на комоде, и Сергей, глядя на них, испытывал странное чувство. Словно всё это происходит не с ним.

Он потрогал край кроватки — деревянной, с высокими бортиками, — и вышел в коридор. Спустился вниз, снова постучался в квартиру-роддом. Но получил отворот-поворот — сказали что мама с малышом уснули, и, чтобы занять себя, пошёл вниз, туда, где рядом с огородами устроили плац.

Достаточно большой участок был выделен на солончаке, и его с утра до ночи топтали ногами обучающиеся военным премудростям. Ведь здесь, на стыке максимально непохожих эпох, делали солдат. Сергей, подойдя ближе, остановился у края утоптанной площадки и стал смотреть.

Пехота была набрана из отроков и рыбаков — тех, кто помоложе и поспособнее. Всего шестьдесят человек. Плюс артиллеристы из девятиэтажников: на одно каре четыре человека, и шестеро носильщиков пищалей из тех же рыбаков. Сейчас каре как раз стояло на плацу — живой квадрат, ощетинившийся щитами и копьями. Барабанщик в центре отбивал медленный, редкий ритм: бум… бум… бум…

Сергей видел, как они учились. Сначала — индивидуально. Щитоносцы стояли в стойке по полчаса, поначалу с пустыми щитами, потом с мешками песка на плечах. Нытьё каралось дополнительным временем. Привыкание к давке: десяток строили в шеренгу, приказывали сомкнуться, и инструктор с помощниками с разбегу били в щиты брёвнами. «Держать! Ты — стена! Если упал — товарищ погиб!» — орали они, и строй держался, хотя кого-то отбрасывало назад.