Еще их учили не бояться выстрела. Для этого стреляли холостыми зарядами, приучая до тех пор, пока грохот и облако дыма над головой не заставляли пехоту пригибаться.

И только теперь, когда каждый более-менее умел держать щит и не шарахаться от выстрела, началось главное — построение каре. Шестьдесят человек делились на четыре стороны, каждая — по пятнадцать в две шеренги. Первая — щиты к бою, вторая — копья поверх плеч первых. Внутренний двор — примерно пятнадцать на пятнадцать метров. По команде «В каре стройся!» бойцы бегом занимали позиции по размеченным на плацу линиям. Сначала — пять минут хаоса. Потом — три. Потом — минута. За каждую ошибку все дружно отжимались. Зато теперь, когда Сергей смотрел на них, они перестраивались ровно, хоть и не без мелких сбоев.

Внутрь каре зашли пищальники — десять человек — и два барабанщика. Пищальники строились в две шеренги. Барабанщики — в центре, «сердце» управления. Сергей заметил среди них Володю — внука Владимира, невысокого, но плечистого. Тот стоял с барабаном на ремне и смотрел на инструктора, ожидая команды.

— Шагом… марш! — скомандовал инструктор.

Барабан ударил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… На каждый удар каре делало ровно один шаг левой ногой. Потом правой. Строй колыхался, углы «плыли», но в целом каре двигалось. Инструктор шёл рядом, поправляя «отставшие» ноги.

— Смотреть на плечо соседа! — кричал он. — Боковым зрением! Не под ноги!

Сергей видел, как они старались. Злились, потели, но упрямо двигались вперед. Они проходили «гусеницу», «змейку» — с поворотами, когда передняя шеренга замедлялась, угловые забирали в сторону, а задние ускорялись, — и «раздвинься-сомкнись»: по команде передняя шеренга делала два шага вперёд, вторая расступалась, образуя бойницы, куда немедленно просовывали стволы пищалей. А потом строй захлопывался, как дверь.

Но главное, ради чего всё это затевалось, — подход к врагу и залп. Сергей дождался, когда каре выстроится в трёхстах метрах от условного противника — земляного вала с чучелами. Барабанщик забил редкий, медленный ритм. Каре пошло шагом. Потом, когда «враг» начал пускать стрелы-болванки, — «Черепаха!». Углы и передняя шеренга подняли щиты вверх и вперёд, полностью закрывая внутренний двор. Стрелы застучали по дереву. Барабан продолжал бить, задавая шаг. Пищальники готовили оружие.

Когда до вала осталось полсотни шагов, барабан сменил ритм — частые, гулкие удары. Каре перешло на быстрый шаг, почти бег. Строй заколыхался, углы «поплыли», но инструктор, бежавший рядом, заорал: «Держи строй! Держи!»

За тридцать шагов до вала — сигнал горна. Каре резко остановилось. Барабаны смолкли. Передняя шеренга щитов сделала «шаг раздвижения». Пищальники, уже держащие тлеющие фитили у полок, дали залп. Не все разом — двумя шеренгами: первая присела, вторая выстрелила поверх голов. Грохот, дым. Сергей, стоявший поодаль, почувствовал, как ухнуло в груди. Лошади, привязанные у забора, заржали и забили копытами.

— Сомкнись! Копья к бою! Вперёд! — заорал инструктор.

Каре захлопнулось и снова двинулось — ощетинившись копьями.

Сергей стоял и смотрел. Он видел, как тренировали паникёров — тех, кто пытался вырваться из строя: их роняли на землю и фиксировали свои же. Видел, как отрабатывали замену павшего щитоносца: стоящий за ним отбрасывал копьё и подхватывал щит, занимая место в первой линии. Видел, как «раненого» пищальника оттаскивали в центр, а его оружие подхватывал заряжающий.

Он подумал о том, что всё это — не просто муштра. Это — армия. Настоящая. Пусть маленькая, пусть вооружённая пока ещё несовершенным оружием, но армия. И его сын, который сейчас спит на первом этаже, когда-нибудь встанет в этот строй. Или поведёт его. И от этой мысли Сергею стало одновременно и страшно, и спокойно.

Анна с мальчиком вернулись домой только к вечеру. Сергей всё это время не знал, чем себя занять, шатался по округе — то на плац заглянет, то на берег спустится, то просто стоит у частокола, глядя в море. А когда его позвали, испугался.

Шёл — ноги ватные, мороз по коже. Хотел собраться, но не мог. Вроде не трус, не рохля, а тут растерялся и никак не мог взять себя в руки. Даже перед боем такого не было. А сейчас, поднимаясь по лестнице на свой четвёртый этаж, он едва переставлял ноги.

Всё изменилось, стоило только перешагнуть порог.

Анна лежала на диване, откинувшись на подушки. Рядом, в кроватке, закутанный в белое одеяльце, спал сын. Сергей остановился в дверях и просто смотрел.

Крошечное лицо. Тёмный пушок на макушке. Он спал, причмокивая во сне, и Сергей вдруг ощутил, как вся робость, весь озноб куда-то пропали, оставив лишь ощущение счастья.

Он подошёл ближе, присел на корточки у кроватки. Еще не так давно он и помыслить не мог ни о чём таком. Дети? Смешно. Он тогда вообще не думал о будущем — просто жил от одного дня к другому. Инвалид списанный со счетов. Отработанный материал. А теперь — вот. Сын. Его сын. Маленький, тёплый, живой комочек.

Осторожно, боясь разбудить, Сергей коснулся пальцем крошечного носика.

— Здравствуй, — прошептал он. — Здравствуй.

Анна, наблюдавшая за ним с дивана, улыбнулась.

Ночь прошла спокойно. Ребёнок, на удивление, проснулся только раз, под утро, и Анна, покормив его, снова уснула. Сергей даже сам выспался, а на рассвете его разбудил горн.

Тревога.

Он подскочил с дивана, Анна тоже проснулась, приподнялась на локте, но он уже натягивал штаны.

— Лежи, лежи. Наверняка заметили кого-то, вот и паникуют.

Он говорил спокойно, но уже понимал, — всё серьезно. Слишком уж настойчиво пел горн — не короткий сигнал дозорного при небольшой, или спорной опасности, а протяжный, тревожный вой.

Поднявшись на крышу, Сергей сначала даже глазам не поверил, и первое, что пришло в голову, — строки из стиха, который Анна читала ему на днях. Тогда он почти не слушал, но сейчас они всплыли сами, как заноза:

«Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! Да, Скифы — мы! Да, азиаты — мы, — с раскосыми и жадными очами!»

Здесь, конечно, не скифы. Но то, что растекающаяся по степи лавина громадна и что это азиаты, — сомнений не было.

Он выхватил бинокль у дежурного, прильнул к окулярам.

Из-за пологого холма, в нескольких километрах к востоку, выползала армия. Конные. Сотни, нет, тысячи всадников. Широкая, беспорядочная лава, разлившаяся по степи, как тёмная вода. Косматые низкорослые лошади, всадники в кожаных доспехах и меховых шапках. У одних за спиной висели короткие луки. У других блестели на солнце сабли и медные бляхи на груди. Над лавой колыхались конские хвосты на длинных шестах, — и ветер доносил гортанные крики, ржание тысяч лошадей, низкий, вибрирующий гул копыт.

Пять тысяч. Не меньше. Может, больше.

Сергей опустил бинокль, обернулся к дежурному который стоял рядом, сжимая в руке горн.

— Что замолк? Дуй, поднимай народ. Это война.

Паники не было. Этого ждали, к этому готовились. Через пять минут генерал уже стоял на крыше, в окружении офицеров. Все смотрели в степь, на растекающуюся по ней тёмную лавину, и молчали.

Сергей пересёк крышу, встал у парапета и посмотрел вниз.

Там, на земле, уже разворачивалась подготовка. Возле береговых пушек — шести стволов, смотрящих в море, никого не было: степная угроза их не касалась. А вот батарея на склоне, прикрывавшая восточный подъём, пришла в движение. Артиллеристы расчехляли орудия, доставали загодя заготовленные заряды, раздували фитили. Камнемёты на крыше тоже готовили: разворачивали, раскладывали для удобства зажигалки и новые снаряды — глиняные сосуды набитые речной галькой вперемешку с «недопорохом» смесью угля и селитры, проверяли механизмы. Делали все спокойно, без суеты.

У восточного входа, где частокол спускался к тропе, строилась дружина Бабки. Почти три десятка воев в полном облачении. Они не метались, не кричали — просто занимали отведённые места. Бабка, в своём богатом доспехе с волчьей головой на шлеме, прохаживался перед строем, отдавая короткие, резкие приказы.