Генерал поднял бровь.

— Почему?

— Считайте это женской интуицией, — Лидия Яковлевна чуть улыбнулась уголками губ.

Генерал помолчал, взвешивая, потом кивнул Коляну.

— Действуй. Только глаза ей завяжи, когда потащишь сюда. И людей с собой возьми. Кто знает, что у неё на уме.

Колян кивнул и выскользнул за дверь. В комнате повисла пауза. Вера Степановна, неслышно вошедшая с кухни, предложила ещё чаю и принесла поднос с бутербродами — толстые ломти хлеба, на каждом по кусочку солёной рыбы, сверху колечко лука. Сергей взял один, откусил.

Ждали недолго. Минут через десять дверь отворилась, и первым вошёл Колян. За ним, пригибаясь в проёме, шагнул Цой, следом Магомед, заслонивший собой полдверного проёма. А между ними, мелко перебирая ногами, шла пленница. Голова её была замотана тряпкой — плотно, в несколько слоёв, так что ни глаз, ни ушей не разглядеть.

— Чтобы точно не подсмотрела, — пояснил Колян, перехватив взгляд генерала.

Магомед бережно, но крепко держал Ирину за локоть. Цой закрыл дверь и встал у косяка, скрестив руки на груди. Генерал кивнул.

— Раскутывайте. И стул ей дайте.

Тряпку сняли. Ирина зажмурилась от света, потом медленно, очень медленно открыла глаза и замерла.

Первое, что она увидела, — оклеенные обоями стены. В Константинополе такого не знали. Она повела взглядом дальше и наткнулась на книжный шкаф — высокий, тёмного дерева, со стеклянными дверцами. За стёклами тускло блестели корешки книг. Много книг. Больше, чем она видела за всю жизнь.

Потом её взгляд упал на телевизор. Большой чёрный прямоугольник на тумбочке. Она не знала, что это, но интуитивно чувствовала: вещь не простая. Возможно, алтарь.

Насмотревшись, перевела взгляд на люстру, и её губы дрогнули. Она ничего не сказала, но Сергей видел: страх в её глазах сменился чем-то иным. Так смотрят на чудо, которого не ждали.

Генерал дал ей несколько секунд освоиться, потом заговорил — медленно, чётко, по-славянски:

— Мы не причиним тебе вреда, если ты будешь говорить правду. Как твоё имя? Кто ты?

Ирина перевела взгляд на него. Лицо её осталось неподвижным. Она молчала. Генерал повторил вопрос — медленнее, громче. Снова молчание. Она смотрела на него пустыми глазами, и невозможно было понять: не понимает или не хочет понимать.

Тогда со своего места поднялась Лидия Яковлевна. Она вышла вперёд, остановилась в двух шагах от девушки и заговорила по-гречески.

Сергей слышал похожий говор от купцов, и от Анны знал, что Лидия Яковлевна знает греческий, но думал, что это так — письмена разбирать, не больше. И уж точно не ожидал услышать живую, плавную греческую речь.

Ирина вздрогнула. Её глаза на мгновение расширились. Она не ответила, но что-то в её лице изменилось.

И тогда она заговорила по-славянски. Медленно, с акцентом, но совершенно понятно:

— Я — Ирина. Сестра протоспафария Феофилакта. Мы — племянники василевса. Если вы причините нам вред, император сожжёт вашу крепость дотла.

В комнате стало тихо. Генерал медленно перевёл взгляд на Анну, потом на Лидию Яковлевну, и хмыкнул.

— Ну, вот и поговорили.

Сергей слушал и думал. Он был прав: девушка понимает по-славянски. Теперь, когда предположение подтвердилось, можно провести нормальный допрос. Опыт у него был — правда, женщин он не допрашивал, только мужиков, когда служил в разведроте. Но понимая, что стоит на кону, разницы особой не видел. И дело даже не в пытках — их Сергей не любил, хоть иногда и приходилось прибегать. Дело в другом. Эта девушка — не солдат. Она не давала присяги, не готова умирать за императора. Она напугана, растеряна и, скорее всего, никогда в жизни не сталкивалась с допросом.

Пытки тут не нужны. Нужен шок. Разрыв шаблона. И у них для этого есть всё.

Сергей поднял голову и встретился взглядом с генералом. Тот, похоже, думал о том же самом — слишком уж понимающе блестели его глаза.

— Разрешите, товарищ генерал, — негромко сказал Сергей. — У меня есть пара идей, как разговорить её без членовредительства.

Максимов кивнул.

— Действуй. Только аккуратно. Она нам нужна целой. И в своём уме.

Сергей поднялся с табуретки и шагнул к пленнице. Ирина смотрела на него — всё так же настороженно, но уже без прежнего высокомерия. Кажется, она начинала понимать, с кем имеет дело.

Подготовка к допросу заняла больше времени, чем сам допрос. Идея была простой и, как считал иногда не страдающий от скромности Сергей, гениальной. Он вышел из генеральской квартиры, подозвал Коляна и коротко объяснил задачу. Тот выслушал, осклабился и тут же развил бурную деятельность.

Первым делом освободили комнату в пустой квартире на пятом этаже, с плотными портьерными шторами — тяжёлыми, из тёмно-коричневого плюша с подкладкой, не пропускавшей ни лучика света. Всю мебель вынесли, оставили только кровать — старую, с железной спинкой, покрытую облупившейся белой краской.

Колян притащил блютуз-колонку — взял на время у кого-то из соседей, и они закрепили её под кроватью, примотав скотчем к поперечной перекладине так, чтобы не было видно.

Записью занялись здесь же, записывая прямо на телефон Цоя. Сначала просто шептали всякие страшности по-славянски со своим узнаваемым акцентом, — низким, утробным голосом, на грани слышимости, изображая замогильный хрип. Потом скрипели гвоздем по стеклу, размеренно били ложкой по пустой кастрюле — глухо, как далёкий колокол. Несколько раз записали приглушённые крики — просто отворачивались от микрофона и орали в стену, а потом накладывали поверх шёпот и скрипы. Получалось жутко: словно десятки голосов пробиваются из-под земли.

Отдельно записали голос Феофилакта. У Сергея еще с прошлой встречи в гостевом доме сохранился фрагмент разговора, эти слова наложили на общий фон, пустив почти неслышной, едва различимой тенью. Будто сам протоспафарий молит о чём-то из преисподней.

Когда всё было готово, Сергей проверил запись. В тёмной комнате звуки оживали. Колонка, спрятанная под кроватью, наполняла пространство низким, вибрирующим гулом, и шёпот метался от стены к стене.

Оставалось последнее. Ирине снова завязали глаза, и под руки отвели в подготовленную квартиру. Она не сопротивлялась, только вздрагивала при каждом прикосновении. Её усадили на кровать, привязав за руку к прутьям, так чтобы она не достала до колонки.

Потом все вышли, и Сергей, стоя в коридоре с телефоном в руке, подождал минуту, дав тишине сгуститься, нажал кнопку воспроизведения. Из-за двери, медленно нарастая, поплыл едва слышный шёпот.

Долго ждать не пришлось. Барышни хватило минут на сорок, после чего началось. Сначала всхлипы. Потом нечто похоже на скулёж раненого животного. А потом она завыла. Громко, истошно, пытаясь перекричать голоса, звучавшие у неё в голове.

— Пора, — сказал Сергей, натягивая на голову шлем со встроенными светодиодами. Мельком подумал, что не так хотел протестировать «дьявольские глаза». Думал — в бою, против варягов, когда те полезут на частокол. А вышло — против перепуганной девчонки.

В комнате было темно, хоть глаз выколи. Шёпот, скрипы, далёкий звон — всё это плавало в воздухе, наслаиваясь, путая направление.

— Не подходи… умоляю… я скажу… скажу…

Сергей остановился в двух шагах. Молчал. Красные огоньки горели ровно, немигающе, и в их тусклом свете лицо девушки казалось белым, как мел. Он поднял руку — просто чтобы поправить перевязь, — но она дёрнулась, решив, что сейчас ударит, и заговорила ещё быстрее.

Через пять минут он знал всё. И даже больше, чем всё.

Девушка действительно была племянницей василевса, но звали ее Зоя.

На девятиэтажку римляне глаз положили давно, ещё летом, как только слухи о каменной крепости достигли Константинополя.

Теперь же, после визита под видом послов доброй воли, было принято решение о постепенном удушении анклава. Блокада, пираты, изоляция — всё это было частью плана. Никто не собирался нападать сразу. Сначала — оставить без торговли, без союзников, без припасов. А через год другой, когда крепость ослабнет, — прийти и взять голыми руками.