Я им его дал.

Сергей проснулся и сразу понял, что что-то не так. Было так тихо, что он на мгновение подумал, не оглох ли он в добавление ко всем своим бедам. В панельной девятиэтажке на окраине областного центра тишина была делом редким, почти невозможным. Всегда что-нибудь гудело, перфораторило, орало телевизором за стеной, или сигнализировало под окном.

Сейчас не было слышно ничего.

Он открыл глаза и посмотрел на потолок с побелкой и микротрещиной, которая шла от люстры к углу. Эту трещину он изучил до мельчайших подробностей за те три года, что лежал после госпиталя и привыкал к жизни без левой ноги. По старой привычке он, не глядя, потянулся правой рукой к тому месту, где заканчивалось бедро, словно хотел проверить, не отросла ли потерянная конечность.

— Какого хрена? — сказал он сиплым со сна голосом.

Сергей сел на кровати, откинул одеяло и посмотрел вниз. Он смотрел долго, не меньше десяти секунд. Мозг не мог сразу принять то, что видели глаза. Там, где бедро заканчивалось и было аккуратно зашито военно-полевыми хирургами, теперь была целая нога. Длинная, с коленом, голенью, ступнёй и пятью пальцами. И на ней был шрам от велосипедной цепи, полученный в детстве. Шрам, которого не могло быть, потому что его срезало вместе с ногой при подрыве БТРа на фугасе.

— Кабздец, — сказал Сергей без всяких эмоций.

Первая мысль: фантомные боли, обострение. В госпитале психологи рассказывали, что люди после ампутации иногда годами чувствуют несуществующую ногу, даже зуд в пятке. Но видеть её, да ещё с детским шрамом — это было уже слишком.

Он отвёл взгляд в сторону, досчитал до пяти и посмотрел снова. Нога не исчезла. Она выглядела живой и здоровой, кожа имела обычный цвет. Волос на голени было маловато, но так было всегда.

Сергей медленно, будто опасаясь спугнуть видение, опустил правую ладонь на левое колено, нажал — под рукой напряглись мышцы. Он попробовал пошевелить пальцами ноги. Пальцы послушно сжались и растопырились.

— Твою мать, — выдохнул он и спустил ноги на пол.

Босые ступни коснулись линолеума. Обе ступни. Ощущение было такое острое и новое, что у него на секунду перехватило дыхание. Левая пятка сразу почувствовала мелкий мусор — крошку от печенья. И так не фанат уборки, теперь он вообще редко заморачивался, на одной ноге и негнущемся протезе это было трудно.

Он встал. Встал ровно, без обычного перекоса таза и без опоры на стену, твёрдо, с прямой спиной. Сделал один шаг, потом второй и подошёл к окну. Отдёрнул занавеску и остановился.

За окном не было привычного двора. Стоянка машин куда-то исчезла, из всего автопарка обычно кучкующегося вокруг, «в живых» остались лишь несколько внедорожников, сумевших взобраться на бордюры. Не стало детской площадки с покосившимся грибком. Пропала хрущёвка напротив. Вместо всего этого внизу, под горой, расстилалось море. Дом стоял на вершине крутого берегового обрыва, и с четвёртого этажа было видно, как земля резко уходит вниз, к широкой реке, что впадала в море, разливаясь рукавами и заводями. За ней, на другой стороне лимана, темнела зелень плавней, а дальше, до самого горизонта, сияла стальная гладь воды под утренним солнцем.

Сергей прижался лбом к холодному стеклу и постоял так, пытаясь сообразить что происходит. Не слышно было ни машин, ни собак, ни детских голосов. Только где-то далеко, над водой, кричали чайки, и ветер гудел в вентиляционных шахтах.

Не придя ни к какому выводу, он отошёл от окна и сделал несколько приседаний. Новая нога работала отлично, даже лучше правой. Правая за три года перенапряга заработала проблемы с мениском, но сейчас и она не болела. Вообще ничего не болело. Даже поясница, которая ныла с того дня, как он впервые встал на протез. Даже плечо, в котором сидел осколок, теперь молчало.

Он провёл ладонью по плечу и нажал на то место, где был рубец. Там было чисто, только старая татуировка — скорпион, выцветший до синевы.

Фантом или нет, но нога на месте, как и море за окном. Оставалось понять, один ли он тут сходит с ума.

Сергей натянул спортивные штаны, которые висели на спинке стула. Потом наклонился за кроссовками и вспомнил, что обуви у него нет. Вернее, есть, но вся на одну ногу. Когда он покупал новые ботинки, то второй сразу выбрасывал или оставлял в магазине, потому что протез у него был плохой, без возможности переобувки, с приделанным насмерть черным ботинком.

Немного подумав, решил идти босиком, но перед выходом остановился у шкафа в прихожей. На верхней полке которого лежала кобура с пистолетом, наградной ПМ, с гравировкой от командования округа. Личное оружие, подарок за операцию в которой он потерял ногу. Сергей вытащил пистолет и проверил магазин. Восемь патронов. Рядом лежали ещё две запасные обоймы, тоже снаряжённые. Всего двадцать четыре выстрела. Не арсенал, но всё же лучше, чем ничего.

Он сунул пистолет за пояс сзади и прикрыл его футболкой.

В коридоре было темновато, света из окошка между площадками не хватало, а лампочка почему-то не горела. Выйдя на лестничную клетку, Сергей сразу услышал новые звуки. Гул голосов, женский плач, чей-то смех и негромкий мат. Первый подъезд, где жил он сам, был в основном военным — квартиры здесь давали отставникам и инвалидам по ранению. Второй же, — Сергей не знал по какому принципу так распределили, но в нем квартиры выделяли гражданским, работникам расположенного неподалеку института у которых тоже были проблемы со здоровьем. Не «полноценные» инвалиды в большинстве своем, но всякие дистрофико-диабетики.

Он поднялся на один пролёт вверх, к квартире полковника Петрова. Дверь была распахнута настежь. В прихожей, заставленной коробками, стоял сам Пётр Сергеевич — грузный мужчина под шестьдесят, с седым ёжиком волос. Последние годы он редко выходил из квартиры — осколок в голове после ранения давал о себе знать дикими мигренями, от которых не спасали никакие таблетки.

— Товарищ полковник, — окликнул его Сергей.

Петров выпрямился и обернулся. Лицо его было спокойным, без тени обычной болезненной гримасы.

— Николаев. Заходи. Голова не болит, ты представляешь? — он хлопнул себя по темени. — Двадцать лет мучился, а сегодня встал — как заново родился. Чудеса.

— Чудо, — согласился Сергей. — У меня тоже… изменения. Что происходит, не знаете?

— Пока нет, но разберёмся, — Петров накинул ветровку. — Народ внизу гудит. Я уже связался со Степаном Ильичом и генералом Максимовым. Старик ожил, представляешь? Ему под восемьдесят, а теперь выглядит лет на шестьдесят, ни одной болячки. Уже орёт на кого-то внизу.

Сергей усмехнулся про себя. Генерал Максимов был личностью легендарной. Про него говорили, что он ещё в Афганистане командовал захватом дворца Амина, потом был начальником штаба округа, а на пенсии превратился в эдакого киношного генерала — балагура и матерщинника, которого, тем не менее, слушались все, включая старших офицеров. Теперь, судя по всему, старик воспрял.

Сергей кивнул и стал спускаться вниз. С каждым пролётом звуков становилось больше. На третьем этаже он увидел Коляна из тридцать восьмой квартиры. Обычно тот ходил в засаленном трико и с бутылкой пива, а теперь стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на свои руки, сжимая и разжимая кулаки.

— Здоров, Колян, — сказал Сергей.

Колян поднял на него мутные, но трезвые глаза.

— Серый, ты не поверишь. У меня руки не трясутся. — Он вытянул вперёд ладони, и действительно, тремора не было. — И голова не болит. Я с утра хотел опохмелиться, открыл холодильник, а меня выворачивает от одного запаха пива. Понимаешь? Выворачивает. Я с девяносто шестого бухал, с тех пор как меня в голову ранило, а сегодня не могу. Что за херня?

Сергей знал историю Коляна. Срочка, Первая чеченская, осколок в голове, комиссован по ранению. Врачи сказали — неоперабельно, будет всю жизнь мучиться. Тот и запил. А теперь, судя по всему, осколок исчез, как и все последствия.