Он поднялся, подошёл к Гимли. Достал из-за пазухи небольшой амулет —

грубо выкованную фигурку молота на кожаном шнурке. Свою собственную

работу.

— Вот, — он протянул амулет Гимли. — Я сам ковал. Носи. Пусть

хранит.

Гимли взял амулет, повертел в руках, надел на шею.

— Спасибо, — сказал коротко.

— Гимли, — голос Кор-Дума дрогнул. — Ты знаешь Грыма почти с

пелёнок. Ты учил его держать молот, когда я был занят. Найди его.

Пожалуйста.

Гимли кивнул, положил руку ему на плечо.

— Клянусь Горном и Наковальней, — сказал он тихо, но твёрдо. — Мы

сделаем всё, что в наших силах. Найдём Грыма — вернём. Не найдём…

хотя бы узнаем, что случилось.

Кор-Дум кивнул, стиснул его плечо в ответ.

— Береги себя. И парней береги.

— Само собой, — Гимли усмехнулся.

Брун положил руку на плечо Гимли:

— Гимли, старый друг, я помню, как ты пришёл к нам в кузницу ещё

мальчишкой. Теперь ты идёшь в самое пекло. Пусть молот предков

направляет твою руку. Возвращайся с победой.

Гимли кивнул старику.

Они вышли из кузницы. Кор-Дум провожал их взглядом, пока фигуры не

растворились в темноте тоннеля. Потом вернулся, сел на чурбак и

уставился на огонь.

Дверь скрипнула. Кор-Дум не обернулся — узнал шаги.

Зураб вошёл, постоял у входа, потом молча опустился на соседний чурбак.

Рядом с Кор-Думом. Тоже уставился на огонь.

Долго молчали. Только угли потрескивали да где-то за стеной гудела

вентиляция. А из главного зала доносилось пение. Тихое, тягучее.

За рекой, за горой, за туманом,

Где свобода живёт за курганом,

Там остался наш отчий порог,

Там, где каждый был сердцем далёк…

— Сын, — наконец сказал Кор-Дум, и голос его дрогнул. — Я о нём

думаю каждый день. Каждую ночь. С тех пор, как он остался там.

Зураб молчал, слушал.

— Я должен был пойти сам, — продолжил Кор-Дум. — А не посылать

других. Я его отец. Это мой долг — искать его, спасать. А я сижу

здесь, в тепле, и жду вестей.

— Ты нужен здесь, — тихо ответил Зураб. — Людям нужен их командир.

Грыму нужен живой отец, а не мёртвый герой.

— А если они не вернутся? Если и Гимли, и Торгрим, и Грым… если все

они…

— Тогда будешь винить себя до конца дней, — перебил Зураб. — Я

знаю. Я тоже так живу.

Кор-Дум повернулся к нему. В свете огня лицо Зураба казалось высеченным

из камня.

— Моя семья, — заговорил Зураб, глядя в огонь. — Отец, мать, жена,

дочка… Любава. Ей пять лет было. Я вырезал ей куклу из дерева. Она с

ней не расставалась.

Он замолчал, сглотнул. Рука сама собой потянулась к поясу, где в чехле

лежала та самая обгоревшая кукла.

— Эльфы пришли ночью. Я был в кузнице, чинил плуг соседу. Услышал

крики — побежал. А дом уже полыхал. Я рванул в огонь, успел вытащить

только эту… — он коснулся чехла. — Она лежала у порога. Я думал, она

жива. А она…

Кор-Дум положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Прости, — сказал он просто. — Я не знал.

— Никто не знает, — Зураб покачал головой. — Я не рассказываю.

Ненависть помогала жить. Я убивал эльфов и думал: вот ещё один, ещё один

— может, когда-нибудь я убью того, кто сжёг мой дом. И станет легче.

— Стало?

— Нет. — Зураб усмехнулся горько. — Не стало. Я встретил одного…

молодого эльфа, почти мальчишку. Он смотрел на меня и плакал. Просил

пощады. А я вспомнил Любаву. И не смог.

Он замолчал. Кор-Дум ждал.

— Я отпустил его, — сказал Зураб. — Сам не знаю почему. Может,

потому что в глазах его было что-то… не злое. Просто испуг. Как у

щенка. И я подумал: а если бы моего сына кто-то убил просто за то, что

он эльф? Что бы я чувствовал?

— Ты бы хотел, чтобы его пощадили, — тихо сказал Кор-Дум.

— Да. — Зураб кивнул. — Наверное.

Они снова замолчали.

— Ты хороший человек, Зураб, — сказал Кор-Дум. — Несмотря на всё.

— Я не человек, — усмехнулся тот. — Я кузнец. Мы, кузнецы, другую

породу.

Кор-Дум хмыкнул, и впервые за долгие месяцы на его лице появилось

подобие улыбки.

— Это точно. Порода у нас упрямая.

— Дворфы и люди, — Зураб покачал головой. — Думаешь, Кователь нас

создал разными, чтобы мы учились друг у друга?

— Может быть, — Кор-Дум пожал плечами. — Я в этих делах не

разбираюсь. Я просто кузнец. И отец.

— Я тоже, — Зураб посмотрел на огонь. — Был отцом. Теперь не знаю,

кто я.

— Ты всё ещё отец, — твёрдо сказал Кор-Дум. — Твоя дочь жива, пока

ты её помнишь. Пока ты носишь эту куклу. А Грым… он жив, я знаю. Я

чувствую. Дворфы чуют своих.

— Ты правда чувствуешь?

— Правда. — Кор-Дум сжал кулак. — Где-то там, в глубине, он есть.

Я не знаю, найдёт ли его Гимли. Но я верю, что он вернётся.

Зураб молчал долго. Потом кивнул.

— Тогда и я буду верить. — Поднялся, хлопнул Кор-Дума по плечу. —

Пойду. Завтра тренировка. А эти… — мотнул головой в сторону зала, —

пусть поют. Им легче.

— Иди, — Кор-Дум кивнул. — И спасибо.

— За что?

— За то, что пришёл. За разговор.

Зураб усмехнулся.

— Кузнецы должны держаться вместе. — И вышел.

Кор-Дум остался один. Он смотрел на огонь, слушал, как гудит горн, и

думал о сыне.

— Ты справишься, сын, — прошептал Кор-Дум в темноту. — Ты сильный.

Ты мой сын.

Где-то в глубине, за много миль каменных коридоров, Грым сидел в

мастерской Древних и слушал голос кристалла. Он чувствовал тепло

амулета, который когда-то носил отец. Но связь между отцом и сыном не

требовала металла.

Он поднял голову, посмотрел в темноту коридора.

— Я вернусь, отец, — прошептал он. — Я обещаю.

И снова склонился над механизмом.

Месяц Нарвион, 2001 г. Э.С.

Время: Глубокая ночь

Место: Тайная лаборатория Вэл'Шана под Стальным Шпилем

Тьма здесь была не просто отсутствием света — она была субстанцией. Густой, осязаемой, живой. Она просачивалась сквозь стены из чёрного вулканического камня, въедалась в лёгкие, оседала на языке привкусом старой крови и ржавчины. Магические светильники на стенах горели тускло, неровно.

Говорили, что этот уровень подземелий вырублен ещё во времена Древних, но Вэл'Шан знал правду: здесь была одна из колыбелей, где Изначальные ставили свои первые опыты над живой плотью. Проект «Урук». Проект «Норр». Здесь создавали идеальных солдат и послушных техников из того материала, что был под рукой. Из людей.

Эхо тех экспериментов до сих пор гуляло по коридорам. Иногда по ночам, когда магический фон падал, можно было услышать стоны — не живых, а самой материи, помнившей боль.

Вэл'Шан стоял у длинного стола из полированного чёрного обсидиана и смотрел на то, что осталось от человека. Вернее — от троих.

Первый лежал на спине, зафиксированный ремнями. Его кожа на руках и лице полностью заместилась кристаллическими наростами — неровными, гранёными, пульсирующими тусклым синим светом. Глаза его были открыты, но вместо зрачков — две светящиеся бездны. Он не шевелился, только грудь медленно вздымалась, и изо рта вырывался тихий, механический хрип. Третья стадия кристаллизации. Удачный экземпляр. Сознание стёрто, личность уничтожена.

Второй был закреплён вертикально, распят на металлической раме. Его грудная клетка была вскрыта. Внутри, там, где когда-то билось сердце, теперь пульсировал крупный кристалл, опутанный тонкими сосудами. Человек был в сознании. Его рот был заткнут кляпом, но глаза — живые, человеческие глаза — смотрели на Вэл'Шана с такой мукой, что даже воздух вокруг, казалось, сгущался от боли.

Третий сидел в углу на корточках, скорчившись, и раскачивался. Это была женщина — вернее, то, что от неё осталось. Её спина и затылок были покрыты кристаллическими шипами, проросшими прямо из позвоночника. Она не кричала. Она только тихо выла — на одной ноте, бесконечно, жутко.