— Вот так, — ответил мне Иван.

«Интересно, а с введением погон и звания „офицер“ тоже наверху станут тянуть?», — пришла мне в голову мысль.

ГЛАВА 5

Весна была в самом разгаре. Землю покрывал ковёр молодой тоненькой травки. Кое-где уже красовались первые и самые ранние цветочки. На большинстве деревьев и кустов ветви были украшены листвой. Ещё не полноценной летней, но и её хватало, чтобы леса и рощи превратить в настоящую «зелёнку». И при всём при этом везде стояла вода. Каждая канава, дорожные кюветы, воронки и тем более траншеи были полны ей. Бойцы рубили ветки и жерди, чтобы застилать ими дно окопов. Рыли специальные боковые траншеи, углубляя их на полметра-метр больше в сравнении с высотой основных ходов, чтобы вода стекала в них. Но помогало так-сяк. Распутица, что тут скажешь. Основное время бойцы старались проводить наверху, а не сидеть в воде в окопах. Командиры на это закрывали глаза. Сырость косила подразделения немногим слабее вражеских пуль. Болезнь «окопная стопа» в этих местах набирала обороты с каждым днём.

Из-за распутицы боевые действия замерли. Шли вялые перестрелки, проводились редкие разведки огневым налётом и разведкой боем с обеих сторон. Даже разведчики не шарахались с той стороны на эту и наоборот. Каждый чавкающий шаг по лужам и в грязи в ночной тишине разносился на сотни метров. Плюс к этой природной сигнализации что наши, что немцы не жалели осветительных ракет. Благо, что Красная Армия испытывала значительно меньший дефицит по многим позициям снабжения, чем это было в моём мире. И дурной экономии, которая преследовала русскую армию ещё аж с царского времени тоже не было. А то ведь вроде и строй другой, и люди с иным менталитетом встали у власти, и взгляды на прошлое кардинально изменились. А пережитки прошлого тянутся аж до двадцать первого века.

Ещё хочу обязательно упомянуть, что с марта сорок второго появились новые воинские уставы, которые заметно сказались на эффективности боевых действий. Немцы и так стонали да выли от осознания, что война с русскими — это не кампания во Франции, а сейчас и вовсе заплакали горючими слезами.

Плюс новое оружие, плюс насыщение техникой, плюс проблемы с союзниками у фрицев. Финны в очередной раз взбрыкнули и вновь заморозили передок, отойдя назад на десятки километров от текущей линии фронта. Румынская нефтянка почти полностью загнулась. По ней не только мои «перунки»' регулярно прилетали, там ещё баловались и советские осназовцы. Из румын вояки оказались аховые. Они не могли показать себя ни умением, ни числом. В Одесской области и под самой Одессой до сих пор сражаются две румынские дивизии. Вернее, столько было прошлой осенью. Сейчас, уверен, там минимум треть лежит в земле и в госпиталях. Вот каратели из них вышли такие, что Паулю Дирлевангеру у них впору уроки брать. Но ничего, дай нам только добраться до них, и каждый ответит по заслугам! За смерть русского мирного жителя наказание — только смерть! Я тот самый человек, который стал прямым свидетелем последствий мягкого отношения к военным преступникам. Отнесись СССР жёстче к бандеровцам, не выпусти Хрущёв по амнистии сотни тысяч тех украинцев и прибалтийцев, кто сражался с оружием в руках против законной власти, а вместе с ними пособников и сочувствующих, заработавших своими поступками сроки и всё могло быть иначе. Возможно, к моим советам прислушается даже Сталин. Не факт, конечно, но уж если мечтать, так мечтать, хе-хе.

На очередном дорожном ухабе, в который провалилось колесо грузовика, я едва не прикусил себе язык. Лишние мысли тут же унесло окружающими реалиями, что там грубо напомнили о себе. Газ-АА встал на месте, громко порыкивая мотором.

— Товарищи командиры, дальше только пешком! — раздался крик шофёра из кабины «полуторки». — Кончилась дорога, ети её в коромысло.

То, что она кончилась, становилось ясно при первом взгляде. Вместо дороги моим глазам открылась вихляющая широкая канава, заполненная жидкой грязью с редкими островками более-менее твёрдого грунта. Дальше только на танке, гусеничном броневике и, быть может, на лендлизовском полноприводном тяжёлом грузовике. Пока что американские трёхосные «студеры» не имели конкурентов на такой дороге.

— А где мы? — поинтересовался Панкратов.

— Вот там крыши торчат — это Ельнёвка, — ответил водила и махнул рукой немного правее от разбитой дороги. На холме в полутора километрах над макушками деревьев проглядывали три крыши с почерневшей дранкой. — А вон там километрах в пяти будут Барсуки. Деревню отсель не видать, но тропочка должна быть. Тут постоянно ходят пешком через лес и урочище.

— Ясно. Удачи тебе, — сказал ему Сашка.

Закинув за спину вещмешки и повесив на плечи ППШ с коробчатыми магазинами, мы с ним двинулись по грязной широкой тропинке в сторону густого березняка, зеленеющему молодыми светлыми листочками.

Понадобилось полтора часа, чтобы добраться до нашей цели. Ей оказался блиндаж командира батальона, держащего оборону на интересующем нас участке фронта. По факту это была окраина Ленинградской области, а вот в будущем здесь находится Новгородская. Сейчас же Новгород являлся провинциальным городом. Эдаким сто первым километром, в который ссылали из Ленинграда неугодный маргинальный элемент.

За несколько метров до входа, занавешенного куском брезента, я услышал крики на русском и страшно корявом немецком:

— Какая часть? Номер подразделения? Версиил таил? Намер дир айнхайт! Отвечай или к стенке поставлю, тварь!

Рядом с входом на бугорке, поросшим травой, прикрытой плащ-палаткой, развалился мордастый боец в ватнике. Под рукой у него на земле лежал ППШ с дисковым магазином.

— Боец, комбат здесь? — окликнул его Панкратов.

Мордастый мигом подскочил и уставился на нас удивительно наглым взглядом. Просветил нашу парочку будто рентгеном.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответил он.

— Капитан Чирков. Штаб дивизии. Доложи, — рубленными фразами сказал Сашка.

— Разведка, что ли?

— Боец, ты забываешься.

Ординарец, как я думаю, что-то буркнул невнятно и полез внутрь блиндажа.

— Какие-то они тут дикие и наглые, — покачал головой Сашка.

— Нужно было хотя бы в форме политруков ехать, — хмыкнул я. — А так это тело даже не поняло, кто мы такие. Может, посчитал, что новые ротные прибыли. Или вообще соседи для договорённостей. А он как-никак правая рука комбата.

— Вот возьму и сломаю я ему правую руку, если он не вспомнит про устав, — всё ещё хмурясь ответил мне товарищ. От чего-то наглый боец сильно разозлил его. Может, разбередил какой-то стародавний похожий эпизод с неприятными последствиями для Сашки?

Не прошло и минуты, как брезент опять зашевелился. На свет показалась раскормленная ряха бойца в ватнике.

— Проходите, товарищ майор вас зовёт, — сказал он.

Когда Сашка проходил мимо него, бросил на красноармейца короткий взгляд. Что-то в нём ординарцу не понравилось. Настолько сильно, что он машинально сделал два быстрых шага назад. При этом оступился на земляной насыпи и чуть не упал.

В блиндаже было тепло, но чувствовалась сырость. Пахло дымом самосада, сырой кожей сапог, отчего-то дёгтем и дымом от «буржуйки», установленной совсем рядом с входом. Печь была небольшой, прямоугольной формы и с несколькими крупными рёбрами на каждой стороне. На верхней плите стоял помятый чайник с коротким толстым носиком и крышкой, отличающейся цветом.

В блиндаже находилось всего два человека. Усатый крепкий мужчина лет тридцати пяти с серым от усталости лицом и злым взглядом. Он был в советской почти новой униформе, прошедшей всего несколько стирок. И в юфтевых либо хромовых сапогах. Поверх гимнастёрки командир носил жилетку из чёрного меха, отороченную белыми лентами по краям. На петлицах темнело по две стареньких «шпалы».

Вторым был немец. Молодой, высокий и очень худой, сутулящийся с опухшим лицом, но с тяжёлым непокорным взглядом. На погонах у него красовалось по две четырёхлучевые звёздочки. Гауптман, значит. Руки у пленного были связаны за спиной куском тонкой верёвки.