Выходя, Лекс обернулся. Корней уже исчез, но Лекс поймал себя на мысли, что этот старик – первое живое существо в этом мире, которое отнеслось к нему по-человечески. Он дал ему не просто информацию – он дал ему надежду. И теперь эта надежда уходила вместе с ним.

– Не оборачивайся, – тихо, но отчётливо сказала девушка. – Прошлое кончилось. Смотри в будущее. В Ингрии говорят: кто оглядывается, тот спотыкается.

Лекс посмотрел на неё. Она шла, глядя прямо перед собой, и во всей её фигуре чувствовалась такая внутренняя сила, что он невольно подобрался. Цепи на её руках позвякивали в такт шагам, но она держалась так, будто это просто украшение, а не оковы.

– Меня Лекс зовут, – сказал он тихо.

– Айрин, – ответила она так же тихо. – Помолчи пока. Здесь уши везде.

Они вышли с рынка и двинулись по улицам Стального Шпиля. Город жил своей жизнью, равнодушный к двум рабам, бредущим за новым хозяином. Мимо проплывали богатые экипажи, сновали эльфы в дорогих одеждах, где‑то играла музыка, пахло жареным мясом и цветами. А они шли по краю тротуара, стараясь не мешать свободным гражданам, стараясь быть невидимыми.

Лекс не знал тогда, что эта девушка станет для него всем. Что её глаза будут светом в самые тёмные времена, а её вера в него – якорем, удерживающим от падения в бездну отчаяния. Но в тот момент, шагая по мостовой чужого города, он почувствовал странный укол в висках – лёгкий, почти незаметный. Будто что‑то отозвалось внутри на её присутствие.

Он списал это на усталость.

Но когда они прошли ещё несколько шагов, Айрин вдруг чуть повернула голову в его сторону и едва заметно улыбнулась – уголками губ, словно тоже что‑то почувствовала. Тепло разлилось в груди. Будто в промёрзшей комнате вдруг зажгли свечу.

Тогда Лекс просто шёл и пытался запомнить дорогу.

Впереди была неизвестность.

Но впервые за всё время, проведённое в этом мире, он почувствовал, что не один.

______________

«Я инженер, а не писатель. Мне важно знать, работает ли эта история. Если заметили сбой в сюжете или просто зацепило — стукните в комментариях. Без вашей обратной связи я как без браслета — слепой и глухой».

Месяц Аэрилон, 2000 г. Э.С.

Утро в мастерской Кор-Дума началось с грохота.

Лекс открыл глаза и несколько секунд бессмысленно пялился в дощатый потолок, пытаясь понять, где находится и откуда взялся этот запах – не привычная лабораторная стерильность, а прелая солома, немытые тела и кислая гниль, въевшаяся в каждую доску. Тело ломило после первой ночи на тюфяке, набитом соломой. Каждый мускул ныл, словно он накануне разгружал вагоны. Впрочем, учитывая, что он пережил за последние дни, это было неудивительно.

Затем вернулись воспоминания. Вместе с ними пришло тошнотворное осознание: вчерашний день не приснился. Он действительно в другом мире. Он действительно раб. И его только что купил угрюмый дворф с рыжей бородой за пятьдесят монет – в придачу с тощей девушкой, которая, судя по грохоту за стеной, сейчас отчаянно сражалась с местной кухонной утварью.

Новый грохот прозвучал с таким остервенением, будто кто‑то решил разобрать печь по кирпичикам. Затем послышался сдавленный женский вскрик и сочный удар – что‑то упало и разбилось. Судя по звуку, глиняное.

Лекс вздохнул и сел на жёсткой лежанке. Тело ломило, но в целом чувствовал он себя сносно – если не считать противного звона в ушах и лёгкого головокружения, которое не проходило с самого пробуждения в фургоне. Взгляд упал на тонкую металлическую цепочку на шее – местный аналог рабьего жетона. Кор-Дум приказал надеть её перед тем, как запереть здесь на ночь. «Чтобы знали, чей ты», – буркнул он тогда. Металл холодил кожу, но Лекс уже начинал к этому привыкать. Иногда ему казалось, что цепочка пульсирует в такт его мыслям, но он списывал это на усталость. Может быть, это был артефакт Древних, случайно оказавшийся на нём после взрыва? Или, может, именно из‑за него он выжил?

Из кухни донёсся очередной грохот, и он, мысленно готовясь к худшему, натянул видавшую виды рубаху и поплёлся на звук. Вчера, когда их вели с рынка, он мельком видел эту девушку – Айрин. Она держалась удивительно прямо: не как рабыня, а как человек, привыкший повелевать. Но сейчас, судя по звукам, её королевские замашки дали сбой.

Кухня оказалась небольшой каморкой, прилепившейся к основному цеху. В центре стояла массивная печь, работающая на тех же кристаллах, что и механизмы в мастерской, – только здесь они грели, а не крутили шестерни. Кристаллы в основании печи мерцали неровным багровым светом, издавая тихое гудение. У печи, с дымящейся сковородой в руках, застыла Айрин. Её пепельно-русы волосы, которые она вчера отмыла от дорожной грязи, растрепались и прилипли к вспотевшему лбу. Глаза, широко распахнутые, отражали самую настоящую панику. На полу валялись осколки глиняного горшка, и какая‑то бурая жижа растекалась по камням.

– Что случилось? – спросил Лекс, переступая порог.

Айрин вздрогнула, обернулась, и в её взгляде мелькнуло что‑то среднее между отчаянием и вызовом. Она явно ожидала насмешки.

– Я… я не умею готовить, – выдохнула она; в голосе прозвучало такое отчаяние, будто она признавалась в смертном грехе. – У нас дома этим занимались слуги. Я даже на кухню никогда не заходила – мать считала это ниже моего достоинства. А здесь… здесь всё не так. Это не огонь, а магия какая‑то. – Она ткнула пальцем в печь, которая гудела и мерцала. – Я пыталась убавить жар, а она только сильнее разгорелась. А этот горшок… он просто взорвался!

Она закусила губу так, что на ней выступила кровь, и отвернулась к стене, чтобы Лекс не видел её лица. Он заметил, как дрожат её плечи.

– В Ингрии девочек учили этикету, языкам, игре на арфе, но только не готовке, – добавила она тихо, будто оправдываясь. – Мать говорила: «Для этого есть слуги, твоё дело – править». Теперь эти слова звучат насмешкой.

Лекс взглянул на сковороду. Там что‑то шипело и дымилось, издавая запах, отдалённо напоминающий горелые тряпки с отчётливыми нотками жжёной резины. Кристаллы в основании печи мерцали неровно – судя по всему, Айрин умудрилась выкрутить мощность на максимум.

– Дай сюда. – Он взял у неё сковороду, выключил печь и выбросил то, что осталось от еды, в ведро. – Ты что, правда никогда не готовила? Совсем?

Айрин покачала головой. В её глазах блестели слёзы, но она сдерживала их с отчаянным упорством. Вчера на рынке, когда её пинали и оскорбляли, она держалась с ледяным спокойствием. А тут, перед сковородой с пригоревшей кашей, едва не плакала. Лекс вдруг остро осознал, насколько она молода. Ей, наверное, лет восемнадцать, не больше. И она потеряла всё.

– В Ингрии… там был другой мир, – тихо сказала она, и в голосе проскользнула тень давней, ещё не затянувшейся потери. – У нас были слуги, повара, садовники. Я училась этикету, языкам, истории. Готовить должны были другие.

– В Ингрии? – переспросил Лекс, смутно припоминая, что Корней в фургоне упоминал северные земли, где люди когда‑то жили свободно.

Она вздрогнула, словно проговорилась, и спрятала руки за спину – тот самый жест, который он приметил ещё вчера. Но он успел заметить на её запястьях замысловатые узоры, уходящие под рукава. Тонкие, изящные линии складывались в причудливый орнамент, похожий на ветви дерева или бегущего волка. Это были родовые метки дома Белого Волка – зашифрованная история королевского рода Ингрии. Лекс, конечно, этого не знал, но почувствовал, что за этим кроется что‑то важное.

– Неважно, – быстро сказала она. – Просто название. Забудь.

Лекс не стал давить. У каждого свои секреты. В конце концов, он сам здесь – ходячая тайна. Рассказывать ей о Земле, о взрыве, о Ромке? Сейчас не время.

– Ладно. – Он оглядел кухню. – Давай лучше придумаем, чем кормить нашего хозяина, пока он не проснулся и не устроил нам разнос.