— Дяденька, ты теперь будешь с нами? — спросила она.

Родион не ответил. Только молча опустился на корточки, подобрал упавший пучок мяты, положил ей в охапку.

— Спасибо тебе, — сказал он тихо.

— За что? — по-детски улыбнувшись, удивилась Лада.

— За то, что поверила.

Он поднялся и пошёл к выходу из коридора. За спиной осталась база, полная страха и надежды. Впереди — горы, Гнездо и неизвестность.

Внутри, там, где раньше была только тьма, теперь теплилась искра.

Он чувствовал: он не позволит ей погаснуть.

Месяц Аэрилон, 2002 г. Э.С.

Время: Раннее утро

Место: База Лекса, развилка трёх дорог у входа в горы

Рассвет наступал как будто неохотно. Тучи висели низко, солнце никак не могло пробиться, словно тоже не хотело отпускать людей в долгий путь. В горах стояла неестественная тишина — даже ветер затаился за скалами. Лишь изредка срывались с неба крупные, медленные снежинки. Они падали, кружились и ложились на камни, на оружие, на лица, мгновенно таяли от тепла живых тел и исчезали, но не бесследно, а превращались в капельки воды, похожие на слезы.

Лекс стоял у входа в тоннель, наблюдая, как база просыпается в последний раз в полном составе перед разлукой. В главном зале Агафья раздувала огонь в очаге, пламя, жадно лизнув сухие смолистые дрова, осветило стены, увешанные оружием и самодельными иконами. Пахло дымом, хлебом той особенной, морозной свежестью, которая бывает только в горах на рассвете. Где-то в глубине коридора плакал ребёнок — кто-то из новеньких не спал всю ночь, чувствуя тревогу взрослых.

Лекс всю ночь не сомкнул глаз. До последнего сидел в командном центре над картами, перепроверяя маршруты, просчитывая каждый шаг, каждую возможную засаду. Голова гудела, веки слипались, но он заставлял себя работать — не мог позволить себе расслабиться, когда на кону стояли жизни тех, кто уходил сегодня. «Если она не вернётся, — глядя, как Айрин проверяет подпругу у лошади, — я не прощу себе. Но если я не отпущу её — она никогда не станет настоящей королевой, она должна вырасти над собой, впрочем как и я собственно».

За окном — узкой бойницей, вырубленной в скале — серело небо. Две луны уже скрылись за горами, и только редкие звёзды ещё теплились на чёрном полотне. Снег валил всё чаще.

Грым уже ждал у входа, прижимая к груди Писка. Дроид тихо жужжал, его сенсор мигал ровным жёлтым — режим экономии, чтобы хватило на весь день. Грым гладил холодный металл и вспоминал, как отец вчера обронил: «Я горжусь тобой, сынок». Не сказал — обронил. Как будто боялся, что слова сделают расставание реальным.

Рядом, опираясь на топор, стоял Зураб. Его лицо было непроницаемым, в глазах читалась тоска. Он машинально потянулся за пазуху — туда, где раньше всегда лежала обгоревшая деревянная фигурка. Пусто. Только шершавая ткань куртки. Он сжал пальцы в кулак. «Я уже хоронил жену, дочь, весь свой род. Неужели теперь хоронить надежду?» Вслух не сказал ничего. Только сжал топорище так, что костяшки побелели.

— Они уже собираются, — сказал Грым. — У развилки.

— Идём.

Лекс задержался на пороге. Обернулся. Главный зал — пустой, только Агафья возится у очага. И вдруг ему почудилась база такой, какой она была в первый день — холодной, чужой каменной норой, где люди жались друг к другу от страха. А теперь… теперь это был дом. И он отправлял часть этого дома, часть себя в неизвестность. И какой она будет хорошей или …? Неведомо никому.

Лекс шагнул в коридор.

У восточной тропы Айрин затягивала подпругу на лошади, когда к ней подошла Серафима. Жрица выглядела бледнее обычного — бессонная ночь сказалась и на ней, но в её глазах горел тот особенный огонь, который Лекс видел у неё только в минуты глубокой веры. Или отчаяния. Который помог людям укрепиться, обрести решимость, сделать важный шаг. Который они не решались сделать.

— Ты чего-то опасаешься или боишься? — тихо спросила Серафима.

Айрин подняла голову. Взялась за поводья и вдруг замерла. Непрошеная мысль пришла внезапно, обожгла тем, о чем думать не хотелось.

«А что, если Радим прав? Что, если я веду своих людей в ловушку? Что, если эльфы только и ждут, чтобы схватить меня, обменять на что-то, выставить как трофей? Тогда у Ингрии больше не будет надежды»

Пальцы, сжимавшие кожу ремня, дрогнули. Она почти отпустила поводья. Внутри, в самой глубине, что-то кричало: «Останься! Здесь безопасно!» Но всё же она смогла преодолеть, взять себя в руки и сжала поводья так, что костяшки побелели, выпрямила спину как подобает королеве пусть и не коронованной.

— Нет, — ответила она, и голос её прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Я не боюсь. Я просто… не знаю, чего ожидать. Эльфы — не люди. Их логика, их обычаи… они чужие.

— Ты справишься, — Серафима положила руку ей на плечо. — Ты — королева. Даже без короны. А королевы не боятся, они действуют.

— А ты? — Айрин прищурилась. — Ты веришь, что нас примут?

Серафима помолчала, глядя на восток, где за горами, за лесами, за туманом начинался лесной дворец дома Силь'Верен. Там, где её вера могла оказаться бесполезной. Там, где её дар — если это был дар, — мог не сработать.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я верю, что мы должны попытаться. Иначе зачем всё это?

Она коснулась амулета на груди. Внутри, глубоко, пульсировало странное тепло — не магия, не вера, что-то третье, чего она не могла объяснить. Это тепло пришло к ней в тот момент, когда она исцеляла Костю. И с тех пор не уходило. Она не понимала, что это, но на душе становилось спокойнее.

Лаэрон, уже верхом на своём эфирном скакуне, замер в седле, зорко вглядываясь в утренний туман. Он знал эти тропы с детства, но сегодня они казались ему чужими — слишком многое изменилось за последние месяцы. Он вспоминал отца, его холодные глаза, его слова: «Ты принёс в наш дом заразу сомнений». «Может быть, — подумал Лаэрон. — Но я принёс правду».

У западной тропы Кор-Дум стоял у входа в тоннель, глядя в темноту, где уходила дорога к Стальгорну. Он не спал всю ночь — ворочался, вспоминал сына, клан, то, что его могут не принять. Или принять с кинжалом в спину, что было большей вероятностью. Чем то что его хотя бы выслушают

Старый Брун возился рядом, проверяя запасные кристаллы в сумке. Его пальцы, узловатые, в старых шрамах, двигались медленно, но уверенно. Он пережил три войны, двух жён и потерю целого клана. И всё ещё шёл вперёд с присущим всем дворфам упрямством.

— Ты помнишь, Кор-Дум, — заговорил Брун, не поднимая головы, — как мы в молодости ходили в Стальгорн за рудой? Тогда нас встречали с почётом. Эльфы ещё не заправляли Советами, и дворфы сами решали свою судьбу.

— Помню, — глухо ответил Кор-Дум. — Другие светлые времена.

— А теперь мы идём как просители. Как изгои, которые вернулись просить подачку. В какой момент всё пошло не так?

— Мы идём не за рудой, и не как просители. Мы несем правду! — Кор-Дум повернулся к старому другу. В его глазах горел огонь — тот самый, который Брун не видел уже много лет. С тех пор, как Кор-Дум ушёл из клана. — Мы идём за судьбой. Если дворфы не поддержат нас, эльфы сожгут и Стальгорн, и все шахты. Не сейчас, так через год. Они не прощают тех, кто осмеливается думать.

Брун крякнул, затянулся трубкой, выпустил клуб дыма. Дым смешался с утренним туманом и растворился.

— Твой отец гордился бы тобой, — сказал он. — Он тоже не умел кланяться.

Кор-Дум ничего не ответил. Только сжал молот и посмотрел на развилку, где уже собирались остальные. «Грым… если я не вернусь, ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Ты мой, сын!» — эта мысль билась в голове, не давая покоя.

У южной тропы Клык сидел на корточках, проверяя арбалет в последний раз. Механизм щёлкал сухо, надёжно — старый сталкер знал своё оружие как продолжение руки. Он проверял каждый болт, каждую пружину, каждую запасную тетиву. Потому что, если что-то подведёт в степи — назад можно уже и не вернуться.