— Дважды. На третий раз меня перестали приглашать на репетиции.

Лея засмеялась.

— Но память ведь не заканчивается песней или праздником, продолжил Грым.

— Если после церемонии человек проходит мимо голодного, потому что уже исполнил долг памяти перед героями, он ничего не понял. Если правитель ставит Лексу памятник, а потом отнимает у людей право выбирать, лучше бы он вообще не ставил ничего.

Мирон посмотрел на изображение деда на полотне.

— Тогда что нужно делать?

— Жить дальше. Проверять красивые слова на правдивость. Помнить не только победы, но и ошибки. И продолжать работу там, где она осталась незаконченной.

В камине треснуло полено. Из-под решётки выкатился маленький уголёк и упал на каменную полосу перед ковром.

Лея вскочила первой, но на этот раз не схватилась за кочергу. Она отдёрнула край ковра. Мирон взял совок, подхватил уголёк и вернул в огонь.

— Вот так? спросила девочка.

— Примерно. Пока вы способны увидеть что-то сломанное и не пройти мимо, часть его работы продолжается. Но выбор всё равно за вами.

— Уголёк же был не сломан, и он вообще не механизм, заметил Мирон.

— Я инженер, а не поэт. Имею право ошибаться в примерах.

Айрин вошла в комнату.

— А теперь право выбора временно отменяется, сказала она.

— Вам обоим пора спать.

— Ты же сама говорила, что нельзя отнимать право выбирать, напомнил Мирон.

— Выбирайте конечно: идти самим или я позову вашего отца.

— Звать никого не придётся, раздалось от двери.

Алексей вошёл, стряхивая с плеч налипший снег. В тридцать пять лет он уже не был тем мальчишкой, раскручивавшим королевское кресло, но запах масла сопровождал его по-прежнему. Последние часы он проверял новый контур дворцового отопления, и на пальцах остались следы графита.

Следом появилась Анна с кожаной папкой. Она ведала союзным архивом и разбирала земельные споры, по-прежнему замечая не сходящиеся решения и даты раньше, чем виноватые успевали что-то пояснить. В папке лежали письмо Серафимы и две карты свободных проводников.

Анна присела возле Леи.

— А ты завтра обещала помочь мне сверить старые дорожные метки Клыка и Шило.

— А Мне можно задавать неудобные вопросы?

— Иначе зачем бы я тебя звала?

Лея немедленно направилась к двери. Мирон задержался, закрыл «Пепельный путь» и осторожно подвинул книгу подальше от края стола.

— Завтра продолжим занятие? спросил он Грыма.

— Если проверишь все крепления в своём подъёмнике.

— Я проверил.

Грым молча поднял бровь.

— Проверю ещё раз, исправился мальчик.

Лея выглянула из коридора.

— А мне можно прийти?

— Если не будешь трогать кочергу, инструменты и детали, на которых написано «не трогать».

— Тогда что мне там делать?

— Задавать неудобные вопросы. У тебя это очень хорошо получается.

— Это уже сказала тётя Анна, заметила Лея.

— Значит, впервые за вечер взрослые пришли к одному правильному выводу.

Девочка вернулась, обняла Грыма за шею и встала рядом с Анной. Мирон сделал вид, что не собирался поступать так же, однако у самой двери передумал и коротко прижался к плечу наставника.

Алексей задержался у кресла.

— Весной Мирон приедет в Механос, сказал он.

— Если к тому времени мастерская ещё будет стоять.

— А куда она денется. Но я прежде всего научу его сначала проверять, где несущая стена, ответил Грым.

— Мы сделали большой шаг вперёд со времён Лекса.

Алексей улыбнулся. Не как человек с портрета над камином, а по-своему, коротко и немного устало. Потом положил ладонь сыну на плечо и повёл его к лестнице. Анна ушла вместе с Леей, уже отвечая на её вопрос, почему две карты одной дороги могут быть правильными одновременно.

Когда детские шаги стихли на лестнице, Айрин поставила кружку на столик.

— Ты всё слышала? спросил Грым.

— Всё.

— Я же ничего не приукрасил.

— Да всё верно.

— И ничего не забыл.

Айрин посмотрела на полотно. Лицо Лекса по-прежнему было слишком спокойным. Художник не знал, как изобразить человека, который до последнего искал другой выход и остался только после того, как не нашёл иного выхода.

— Нет не забыл, сказала она.

Грым взял кружку и сделал большой глоток.

— Эрвин всё равно нашёл бы к чему придраться.

— Четыре.

— Поэтому я и не читаю лекции рядом с его могилой.

Металлическая стопа глухо стукнула по камню, когда Грым поднялся. Он не нуждался в помощи, но на мгновение задержал ладонь на спинке кресла и посмотрел на огонь.

Грым ушёл. Его тяжёлые шаги ещё некоторое время звучали в коридоре: живой, упрямый ритм металла и камня.

Айрин села напротив камина. Наверху всё ещё спорили дети. Лея утверждала, что первой заметила уголёк, Мирон, что без совка это ничего бы не изменило. Их голоса удалялись, пока не растворились в большом доме.

На шее у Айрин всё ещё висел погасший кристалл. Она достала его и положила на ладонь. Камень, как и всё остальное время оставался холодным. Не было ни золотой искры, ни серебряной нити, ни второго удара рядом с сердцем. Огонь камина отражался на гранях, но не проникал внутрь.

За окнами шёл снег, которого не было в свадебной песне, пока кому-то не понадобилась красивая строка. В земле у северной стены лежал человек, помнивший Лекса еще до того, как он стал легендой. В Механосе оставалось пустое место для машины, которую Грым продолжал считать другом. Наверху спорили дети, для которых Спаситель Айроса был дедом, а не далёким святым.

Этого было недостаточно, чтобы получить все ответы.

Но достаточно, чтобы сохранить правду.

Месяц Хельгаст, 2039 г. Э.С.

Та же ночь.

В коридоре всё ещё слышались в отдалении голоса детей.

Лея доказывала брату, что задать вопрос первой важнее, чем правильно на него ответить. Мирон возражал. Анна пыталась увести обоих спать, а Алексей требовал от сына дважды проверить подъёмник.

Айрин шла следом и улыбалась, вскоре она нагнала своих детей и внуков.

У поворота лестницы Лея высунулась из-за плеча тёти.

— Бабушка, а правда, что дядя Грым два раза остановил певца посреди песни?

— Правда.

— А почему Грым сказал, что на третий раз его перестали приглашать?

— Потому что Грым любит портить хорошие истории.

Из дальнего конца коридора донёсся его голос:

— Я всё ещё здесь!

Лея прыснула. Анна подтолкнула её к лестнице, а Алексей обернулся к матери.

— Мам, ты не устала?

— Устала сынок.

— Я пойду лягу, добавила Айрин.

— Не смотри на меня так. До утра не будет ни одного совета.

— И ни одного отчёта.

— А это уже вмешательство в дела короны.

— Тогда считай это решением всей семьи.

Айрин подняла руки, признавая поражение. Алексей поцеловал её в висок и догнал детей. Наверху хлопнула дверь, тут же распахнулась снова: Лея забыла пожелать бабушке спокойной ночи.

Тишина вернулась в коридор не сразу. Она ещё долго хранила в себе шаги, смех детей и приглушённый спор о подъёмнике.

Айрин вошла в королевские покои.

Комната не походила на спальню человека, которого не было тридцать шесть лет. Поначалу Айрин боялась передвинуть стол или убрать старую рубаху: вдруг Лекс неожиданно вернётся и не узнает их совместную комнату. Потом близнецы научились ходить, Алексей залил рубаху ягодным отваром, а Анна потребовала отдать ткань на платья куклам.

Здесь всё ещё стояли две колыбели, а также детские кровати и сундук с игрушками. Теперь на перекладине стола осталась царапина от первого подъёмника Алексея, а возле двери, отметки роста детей и внуков.

На столе лежало всё то, чем стала жизнь Айрин.

Три отчёта ждали подписи: о северном мосте, протекающей лекарской школе и земельном споре. Поверх уверений совета Стальгорна размашистым почерком Серафимы было написано: «Крыша не переживёт зиму». Анна приложила записку: «Мама, сначала прочитай в конце заметку. Совет снова спрятал там самое главное».