И снова Петров, тяжело ступая, спустился с трибуны. Он открыл ларец, и в свете закатного солнца блеснули бронзовые пряжки с серебряными волчьими мордами и гравировкой «За ярость». Первым стоял сам Бабка. Полковник подошёл к нему, вложил пряжку в ладонь — широкую, как лопата, — и задержал руку на мгновение дольше. Бабка ничего не сказал. Только посмотрел на пряжку, потом на генерала, потом коротко, скупо кивнул.

Остальные дружинники стояли за ним, и каждый, когда подходил Петров, брал пряжку в руки как святыню. Бережно. С трепетом. Кто-то, принимая, склонял голову, кто-то благодарил, кто-то сразу принимался разглядывать волчью морду.

Когда последняя пряжка нашла своего владельца, барабанщики снова ударили короткую дробь. А когда она стихла, генерал повернулся к Сергею и, обведя взглядом притихший строй, заговорил.

— Воевода, — произнёс он, и это обращение, принятое в здешнем мире, от него прозвучало странно. — Ты вышел один против целого войска. Ты сразил их лучшего воина и не дрогнул. Ты повёл людей в бой и вернул их живыми. Ты был первым, кого увидел враг, и последним, кого он запомнил. Без тебя эта победа не состоялась бы. И я хочу, чтобы ты знал: то, что ты сделал, — это не просто храбрость. Это честь.

Он сделал паузу и кивнул Петрову. Тот, уже знавший, что делать, шагнул вперёд и раскрыл ларец. Внутри, на тёмном бархате, лежал орден — тяжёлый, золотой, с изображением девятиэтажки, вознёсшейся над обрывом, и двух скрещённых мечей под ней. По окружности шла надпись — всего два слова, но такие, что у Сергея на мгновение перехватило дыхание: «БЕЛАЯ БАШНЯ».

Он не знал о его существовании. Никто не знал. Генерал, видимо, готовил это втайне, и теперь, в свете закатных лучей, орден горел, как маленькое солнце.

— Прими, — сказал Максимов и сам, без помощи Петрова, взял орден и вложил в ладонь Сергею. — Носи. Ты заслужил.

Сергей сжал золотой кружок в кулаке и почувствовал его тяжесть — настоящую, физическую, и одновременно какую-то иную, которую не измерить никакими весами. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, ощутил то самое, давно забытое. Юношескую гордость. Тёплую, острую, как в тот день, когда двадцатидвухлетний лейтенант получил свою первую «Отвагу». Она поднялась откуда-то изнутри, затопила грудь, и он, сам того не заметив, выпрямился ещё сильнее. Строй взревел. Барабаны ударили снова — теперь уже не короткой дробью, а долгим, торжественным грохотом, от которого звенело в ушах. А он стоял и смотрел на орден, на белую башню, на скрещённые мечи, и думал, что, наверное, именно ради этого стоит жить. Ради таких мгновений. Ради такой гордости.

Потом был пир. Несмотря на экономию, столы ломились. Жареная рыба, горы хлеба, квашеная капуста, варёные яйца, холодная козлятина и даже несколько бочонков молодого вина, припасённых специально для такого случая. Народ веселился почти до утра — пели, плясали, стучали кружками, обнимались.

Сергей правда не досидел. Он бы и раньше ушёл, но, будучи знаменитостью, ускользнуть оказалось не просто. Кто к нему только не подходил — дружинники, рыбаки, отроки, даже несколько бывших рабов, получивших свободу и теперь носивших оружие наравне со всеми. Каждый хотел личного знакомства с героем.

Когда он наконец поднялся в квартиру, за окнами уже серело. Анна не спала, сидела на кухне, ждала. Сергей видел, что она хочет поговорить, но сил не было совсем. Он стянул доспех, буркнул что-то вроде «давай завтра» и рухнул на диван, даже не раздевшись до конца.

Проснулся сам, без тревожного горна, что было уже в диковинку. Солнце стояло высоко, значит, проспал часов семь, не меньше.

В дверь постучали. Сергей открыл — на пороге, заслоняя дверной проём, стоял Вадим. Был он уже при полном параде: кольчуга, шлем, меч на поясе, карабин за спиной.

— Все уже собрались, — сказал он без предисловий. — Ждут только тебя.

Сергей переспросил:

— Зачем ждут?

— На востоке какое-то движение. Вроде как корабли к берегу подходили рано утром. Деталей не разглядели, а теперь они за лесом укрылись.

Сергей кивнул, закрыл дверь. Быстро оделся — не в парадный доспех, а в проверенную боевую кольчугу, — хлебнул воды из кружки, что стояла на столе, и, поцеловав Анну, спустился вниз.

У восточного входа действительно ждали. Человек тридцать конных — витязи, десяток Бабкиных дружинников, остальные из нового пополнения: часть присланных Мстиславом воинов привезли с собой коней. Животные были разные — степные, княжеские, даже пара высоких греческих лошадей, купленных когда-то у купцов. Отряд выглядел пёстро, но все были при оружии и держались уверенно.

Сергей глянул на Лену. Она уже стояла под седлом, и конюх, придерживая стремя, ждал. Лошадь покосилась на хозяина, фыркнула и отвернулась — мол, опять ты, опять куда-то тащиться. Сергей усмехнулся, взялся за луку, залез в седло и тронул поводья.

Выехав за ворота, сначала шли шагом, давая коням размяться. Потом плавно перешли на рысь, а минут через пятнадцать снова сбавили ход.

Спешить при таком способе передвижения нельзя. Лошадь не двужильная, долго не протянет. Поэтому двигались так: то рысью, то шагом, то снова рысью. До места, где были замечены корабли, почти семь километров. Добрались чуть больше чем за час.

Когда объезжали лесок, Сергей был готов увидеть что угодно. Вражеский десант. Засаду. Толпу печенегов. Но только не то, что открылось за деревьями.

Три драккара стояли на берегу, вытащенные носом на песок. Старые, чёрные от воды и ветра, с облупившейся смолой и латаными бортами. Вокруг них, на полосе песка и дальше, на траве, раскинулся лагерь. Горели костры, над ними висели закопчённые котлы. Между кострами стояли шатры — часть уже поставили, часть только натягивали на каркасы. И люди. Много людей — человек двести, не меньше.

Сергей поднёс бинокль к глазам и долго всматривался. Мужики — бородатые, в простых кольчугах или вообще без доспехов — таскали брёвна, разводили огонь, чинили снасти. Женщины хлопотали у котлов, перекликались, носили воду. Дети — от совсем мелких, которых матери прижимали к груди, до подростков — крутились под ногами, таскали хворост. Старики сидели у костров, грели руки, хотя утро было тёплым. Старухи в тёмных платках перебирали какие-то узлы. Всё их добро — тюки с тряпьём, глиняные горшки, мотки верёвок, куры в плетёных клетках — лежало тут же, на песке.

— Варяги, — негромко сказал подъехавший Темир. Он прищурился, разглядывая лагерь, и добавил: — Похоже, бегут от кого-то. Вон, всё добро с собой тащат. И драккары перегружены — видишь, как глубоко сидят?

Сергей кивнул. Действительно, корабли были набиты под завязку. На палубах громоздились тюки, бочки, какие-то мешки.

Заметили их не сразу. Слишком много было дел в лагере — котлы кипели, женщины перекрикивались, мужики забивали колья для шатров. Но когда Сергей выехал из-за деревьев и за его спиной показались остальные всадники, кто-то крикнул, и лагерь замер.

Но никто не побежал. Никто не схватился за оружие. Стояли и смотрели — молча, спокойно, словно ждали кого-то. А потом из толпы вышли двое.

Первый — старик, высокий, широкоплечий, с длинной седой бородой, заплетённой в две косы. Он был стар, но все еще могуч. Одет просто, даже бедно: вытертая кожаная безрукавка поверх грубой шерстяной рубахи, штаны с заплатами на коленях, сапоги, стоптанные до дыр. Ни украшений, ни богатого оружия. Только на груди, на тонком ремешке, болтался амулет — молот Тора, вырезанный из кости.

Второй — мальчишка лет тринадцати, не больше. Светлые волосы, торчащие в разные стороны, острые скулы, серые глаза, смотревшие на всадников без страха, но с любопытством. Одет и того проще — длинная холщовая рубаха, подпоясанная верёвкой, босые ноги. На поясе висел небольшой нож в ножнах. Он шёл на полшага позади старика и держался так, как держатся сыновья, которым впервые доверили важное дело.

Они остановились в десяти шагах от Сергея. Старик поднял руку, приветствуя, и заговорил. Голос у него был низкий, хриплый, с сильным акцентом, но говорил он на славянском — медленно, старательно подбирая слова.