Он перевёл дух и продолжил:

— Третий вариант — психологический. «Демонстрация». Если нам нужно избежать боя вообще. Высылаем к самому крупному скоплению пленного с предложением: уходите, или будете уничтожены. Он рассказывает о пушках, о «гремящем огне», о том, что крепость неуязвима. Днём, при большом скоплении врагов, даём с крыши залп ракетами по пустому месту. Грохот, столб огня и дыма на глазах у сотен всадников. После этого — ультиматум: завтра на рассвете все, кто останется в пределах видимости, будут уничтожены. Уходите на север — и мы вас не тронем. Многие снимутся и уйдут. Останутся только самые отчаянные — с ними уже разбираемся по первому варианту.

Генерал постучал трубкой по столу.

— Шансы?

— Обнаружение врага — почти сто процентов. Крыша плюс бинокль. Выбор выгодного момента — девяносто. Ночные переходы, внезапность. Уничтожение отдельной группы — около девяноста, если не дадим прорваться. Деморализация остальных — процентов семьдесят-восемьдесят. Общие шансы отбить нашествие — я бы сказал, девяносто. Свои потери — до десятка убитыми и ранеными за всю кампанию, в основном от случайных стрел при вылазках.

— Риски?

— Если враг внезапно атакует ночью или объединится под единым командованием раньше, чем мы нанесём первый удар. Но для этого им нужен лидер. Умный и смелый. Пока они разрозненны — мы диктуем условия.

Генерал постучал трубкой по столу.

— Дельно мыслишь, есть над чем подумать.

Все закивали.

— И ещё, — генерал поднялся, подошёл к шкафу, поскрипывая половицами, и достал оттуда небольшую деревянную коробку, обитую по углам медными полосками. — Вот.

Он откинул крышку и извлёк что-то блестящее. Сергей подался вперёд и увидел: круглая медная бляха диаметром около пяти сантиметров. В центре — вычеканенное изображение квадрата, по углам которого сомкнулись четыре щита. Внутри квадрата — два скрещённых копья и барабанная палочка между ними. По окружности шла надпись — славянской вязью: «СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ».

— Это что? — спросил Сергей, хотя уже догадался.

— Медаль, — коротко ответил генерал. — Сегодня на вечер запланировано награждение отличившихся. Так что всем быть. И при параде.

Сергей взял медаль, повертел в пальцах. Тяжеленькая. Он слышал, что готовили что-то подобное, но не ожидал, что это будет так… основательно. По-настоящему.

А ведь награда — это важно. Не просто кусок металла — символ. Он вспомнил свою первую медаль, настоящую, не юбилейку, боевую. «За отвагу». Серебряный кружок на колодке. Ему тогда было двадцать два, и он только вышел из госпиталя после первого ранения. Комбат, вручая, хлопнул по плечу и сказал что-то про долг и Родину. Сергей почти не слушал — он смотрел на медаль и чувствовал, как распирает грудь. Гордость. Настоящая, мальчишеская, почти забытая теперь. Он тогда не спал полночи, всё вертел её в руках, разглядывал, примерял к кителю.

Теперь у него не было прежнего отношения. Лежат себе и лежат в коробке. Не много, но и не мало. Две «Отваги», «За боевые заслуги», кресты — Два мужества и Георгиевский. Все добыты потом и кровью. Чаще кровью. Он почти не доставал их — ни к чему. Там, в прошлой жизни, награды превратились в формальность. В строчку в личном деле. В прибавку к пенсии. А здесь, в этом мире, где любая железяка ценится, такая медаль, да ещё из рук князя, будет воспринята как наивысшая честь.

Генерал тем временем запустил руку в коробку и достал ещё кое-что. Широкую пряжку для ремня — бронзовую, с выгравированной надписью «За ярость» и серебряной накладкой в виде оскаленной волчьей морды.

— А это дружинникам Бабки, — пояснил он. — Их вклад тоже неоценим.

Глядя на пряжку, Сергей подумал, что вечером будет пир. Эти своего не упустят — сразу кинутся обмывать. Но повод есть, тут он не спорил. Если есть где-то бог ярости, то вот, наверное, они — его дети. Не в переносном смысле. В прямом. Потому что обычные люди так не дерутся. Только эти. И теперь они получат свои пряжки, чтобы глядя на них, другие воины знали: эти — особые. Эти — отмечены.

Да, они заслужили. И пир, и пряжки, и право называться лучшими. Сергей ещё раз посмотрел на волчью морду, блеснувшую серебром, и подумал, что, наверное, так и должно быть. Награда — не просто металл. Это знак. Для своих — гордость. Для чужих — предупреждение. И те, кто увидят эту пряжку на поясе, десять раз подумают, прежде чем поднять меч. А если не подумают — что ж, тем хуже для них. Дети ярости снова пойдут в бой.

Вернувшись домой, Сергей достал свою коробку из шкафа. Анна была занята с ребёнком — кормила, что-то тихо напевала, — и он, стараясь не греметь, открыл коробку и долго разглядывал, пытаясь уловить то самое чувство. Но нет. Его не было. Оно осталось там, в прошлом.

Он не услышал, как подошла Анна. Только когда её ладонь легла ему на плечо, вздрогнул и обернулся. Она заглянула через его плечо в коробку, и глаза её округлились. Она никогда не спрашивала его о жизни там, на войне. А сам он ничего не рассказывал. Считал, что нечего. Всё как у всех, просто и буднично. Но сейчас, увидев эти блестящие кругляши, она, кажется, впервые осознала, что её муж не просто капитан-инвалид, а человек, прошедший через такое, о чём она читала только в книгах. Сергей молча закрыл коробку, и убрав обратно в шкаф, поцеловал Анну в висок.

Та кивнула, так ничего и не спросив.

А вечером, хорошенько отлежавшись, Сергей нарядился в парадный доспех и спустился вниз. На плацу уже собирался народ. Много народа. Наверное, все, за исключением дежурных на периметре и крыше. Он тоже пошёл туда, ловя на себе уважительные взгляды. На него смотрели, шептались, суровые вои кивали, прикладывая руку к груди. Да, его уважали.

На краю плаца сколотили самую настоящую трибуну — не особо большую, но основательную: коробка высотой в полтора метра и периметром шесть на четыре, с лестницами с двух сторон. Там пока никого не было, но Сергей знал, кто займёт это место. Минут через пять вышел генерал в окружении офицеров. Все в доспехах, сияющих на закатном солнце. Генерал поднялся на трибуну, остальные встали рядом. Он поднял руку. Гул голосов стих.

— Слушай меня, гарнизон, — произнёс он негромко, но в вечерней тишине было слышно каждое слово. — Не так давно вы сделали то, чего никто от вас не ждал. Даже я не ждал. Пять тысяч сабель. И вы не просто выстояли. Вы их сломали. И я хочу, чтобы каждый, кто был тогда в строю, запомнил этот день.

Он повернулся к Петрову и коротко кивнул. Тот, тяжело ступая, подошёл, держа в руках ларец с наградами.

— Сначала — те, кто держал каре, — продолжил Максимов. — Щитоносцы, копейщики, пищальщики, барабанщики. Все, кто был внутри.

Он сделал шаг вперёд и обратился уже не ко всему строю, а прямо к разношёрстной группе бойцов, сбившихся у левого фланга.

— Вы стояли, когда земля горела. Вы не разорвали строй, когда лава пошла на таран. Ваши товарищи падали — вы поднимали их щиты. Ваши братья истекали кровью — вы тащили их в центр и продолжали бой. Вы были стеной, о которую разбился враг. И пока эта крепость стоит, ваши имена будут помнить.

Он повысил голос:

— Я, князь Пётр, командующий гарнизоном Новороссийской крепости, приказываю: каждому бойцу каре выдать знак отличия за стойкость. Полковник, вручай.

Петров подошёл к первому ряду и каждому молча вкладывал желтоватый кружок в ладонь, задерживая руку на мгновение дольше, чем нужно. Когда он закончил, барабанщики ударили короткую дробь.

Генерал заговорил снова. Он повернулся к правому флангу, где стояла дружина Бабки — два с небольшим десятка воинов, закованных в трофейную сталь.

— А теперь — те, кто ударил с фланга, — произнёс он, и голос его зазвенел по-новому, без торжественной медлительности, а жёстко, почти по-боевому. — Без вас, без вашей храбрости, не было бы победы. Вы не просто дрались. Вы рвали врага. Вы шли в самое пекло и выходили оттуда живыми. Я горд стоять с вами в одном строю. Полковник Петров, — он коротко кивнул, — вручить славным воинам знаки отличия.