А потом зашевелился «непереговорщик» Он не спешивался. Осадил коня, развернулся боком и медленно, картинно проехался вдоль строя, выкрикивая что-то гортанное, резкое. Степняки отвечали ему воем и свистом. Он стянул с плеча лук, поднял над головой, потряс им. Потом выхватил саблю — клинок блеснул на солнце, — и принялся рубить воздух. Конь под ним плясал, роняя клочья пены, а он сидел, как влитой, орал, и так бил себя кулаком в грудь, что железные пластины звенели под ударами.

Потом осадил коня, вытянул руку с саблей и ткнул остриём прямо в Сергея. Узкие чёрные глаза горели злобой и азартом. Жест был понятен без перевода.

Выходи. Один на один.

Сергей смотрел на него и молчал. Страха не было, но он понимал, этот бульдозер порвёт его, как тряпку. Нет, драться с этим монстром он не будет, возможно среди дружинников Бабки найдутся желающие, но и то вряд ли.

Оглянувшись, он заметил что на бруствере устанавливают дополнительные орудия, видимо снятые с кораблей. Надо потянуть время.

Как? Может тоже изобразить пантомиму?

Глупо, конечно, но выбора не было: ещё пара минут — и расчёты орудий изготовятся. Камнемёты на крыше наверняка уже скрипели воротами, готовые в любой момент метнуть глиняную смерть. Пушки наведены, артиллеристы дрожат от нетерпения. Теперь главное дать подготовиться первой линии, и убраться отсюда, не словив стрелу в спину.

Он развернул Лену лицом к врагу, выпрямился в седле и, стараясь, чтобы голос звучал как можно громче, заорал. Без слов, просто какую-то околесицу, подражая тому что слышал от варягов в бою. Степняки притихли. Сергей выхватил меч, поднял над головой и принялся рубить воздух — медленно, картинно, как делал тот бульдозер. Клинок свистел, рассекая пыльный воздух.

Сергей стукнул себя кулаком в нагрудник — раз, другой, третий, — и кольчуга отозвалась глухим, погребальным звоном. Он вытянул руку в сторону девятиэтажки, ткнул пальцем в белую коробку на обрыве, потом в степняков, потом провёл ребром ладони по горлу.

Краем глаза покосился на бруствер — там ещё копошились. Значит, надо тянуть дальше. Ещё минуту. Ещё полминуты. И вдруг, словно прозрение, он вдруг с пугающей ясностью понял: это всё. Он не успеет. Он умрёт здесь, на этой выжженной траве, в трехстах шагах от дома, где спит его сын. Сын, которого он видел всего раз. Анна останется одна.

Отходить. Надо отходить. Медленно, не поворачиваясь спиной, так чтобы никого не спровоцировать. Мысль обнадежила. Сергей тихонько поерзал в седле, и вспоминая как заставить кобылу сдать задом, несмело потянул поводья. Во только Лена его не поняла, и вместо того чтобы попятиться, всхрапнула громко, прижала уши и рванула с места. Вперёд. Не обратно.

Этого Сергей никак не ожидал, и едва не вылетев из седла — вцепился в кобыле в гриву.

Зато великан обрадовался — на его изуродованном шрамами лице расплылась ухмылка. Не спеша он развернул коня, вскинул саблю, и толпа за его спиной взвыла — тысячеголосый, торжествующий вой, предвкушающий кровь.

Первое столкновение едва не вышибло Сергея из седла.

Великан налетел стремительно, сабля описала сверкающую дугу и обрушилась сверху и наискось, с потягом, так, как рубят дрова. Сергей успел выставить щит. Удар был такой силы, что левое плечо онемело до локтя. Был бы щит деревянным — бабай разрубил бы Сергея вместе с ним, от темени до пояса. Но металл выдержал. Клинок скрежетнул по железу, оставив глубокую зазубрину, и ушёл в сторону. Толпа за спиной великана, только что завывавшая в предвкушении крови, издала изумлённый гул.

Сергей не успел ничего сообразить, как Лена уже развернулась сама, не дожидаясь команды. Она всхрапнула, мотнула головой и с гиканьем бросилась на степняка, словно это она, а не всадник, решала, кому жить, а кому умирать. Сергей выставил вперёд руку с мечом, одновременно пытаясь нашарить большим пальцем кнопку пьезоэлемента на наруче. Не вышло. Чтобы нажать её, нужно было разжать хватку, а это значит выронить меч. Он выругался и оставил эту затею.

Они сблизились. Сергей уже видел белки глаз великана, его оскаленный рот, его саблю, занесённую для нового удара. Но за мгновение до сшибки Лена вдруг резко скакнула в сторону — ушла, как уходят от столкновения лошади в табуне, — и, пропуская мимо чужого жеребца, тяпнула его зубами за шею. Тот заржал от боли, сбился с шага, манёвр вышел отменный.

Лена, не сбавляя хода, описала полукруг и снова развернула Сергея лицом к врагу. Он уже не надеялся на чудо-наручи. Сунул меч в левую руку, правой выхватил из-за пояса пистолет, и прикрываясь щитом, изловчился и дважды выстрелил. Первая пуля ударила великана в грудь, пробив железные пластины. Вторая — в голову, чуть выше левого глаза. Как раз в тот момент, когда они сошлись борт к борту.

Бабай дёрнулся, выронил саблю и начал заваливаться назад. А Сергей, уже не думая, на автомате, красиво, даже эффектно, добавил мечом — рубанул наискось куда-то в область шеи, туда, где кожаная броня не прикрывала горло. Кровь хлестнула на гриву Лены, на песок, на железные пластины доспеха. Великан рухнул на землю с глухим стуком.

Степняки стихли.

В наступившей тишине было слышно, как ветер гудит в ушах, как всхрапывает Лена, как где-то далеко, на крыше девятиэтажки, хлопает на ветру флаг. Сергей отсалютовал вражескому строю мечом — медленно, с достоинством, — закинул щит на спину и развернулся, намереваясь как можно быстрее покинуть поле боя.

Но Лена опять заупрямилась.

Вместо того чтобы идти к частоколу, она закрутилась на месте, встала на дыбы, забила копытами воздух. Со стороны это выглядело так, будто всадник управляет ею, требуя нового противника. Горячий конь под храбрым воином, рвущийся в бой. Красивая картина. Вот только Сергей в этот момент крыл кобылу трёхэтажным матом, вцепившись в поводья и мечтая только об одном: чтобы эта скачка наконец закончилась.

Из строя степняков выехал ещё один всадник. Не молодой — старик, весь седой, с длинной, заплетённой в косу бородой. Когда-то он был могуч — плечи до сих пор оставались широкими, — но годы согнули спину, а глубокие морщины изрезали лицо. Он ехал шагом, не проявляя агрессии, и копьё его было опущено, а сабля оставалась в ножнах.

Старик подъехал к павшему великану. Тот лежал лицом вниз, пряча отверстие от пули во лбу — со стороны казалось, будто воин погиб от удара мечом, разрубившего горло. Старик спешился — тяжело, по-стариковски, — опустился на колени рядом с телом и несколько секунд стоял так, положив ладонь на затылок убитого. Степняки за его спиной молчали.

Потом он поднялся. Заговорил. Голос его был низким, гортанным, и Сергей не понял ни слова. Старик заметил это, махнул рукой, и из строя выехал ещё один — средних лет, в кожаной безрукавке, без оружия. Старик бросил ему короткую фразу. Тот выслушал, кивнул и обратился к Сергею на славянском. Говорил он плохо, коверкая слова, но смысл был ясен.

— Ты убил сына хана Кури. Великий воин был. Хан обещает месть. Хан хотел говорить. Теперь — нет. Теперь только война. Ты можешь идти. Обычай не позволяет мстить поединщику. Но твои люди — все, кто в крепости, — будут уничтожены.

Сергей выслушал, глядя на старика. Потом пожал плечами — мол, услышал, — и, молясь про себя, чтобы Лена снова не взбрыкнула, дёрнул поводья.

Лена послушалась. Пошла шагом, потом рысцой, а потом, почувствовав послабление, сразу галопом. Ветер ударил в лицо, и Сергей, пригнувшись к гриве, направил кобылу к частоколу. Бруствер она перепрыгнула с запасом — легко, как будто всю жизнь только этим и занималась.

И в этот миг за спиной взревели.

Низкий, утробный вой прокатился по степи, и лава пошла. Земля задрожала под копытами — сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее, пока не превратилась в сплошной гул, от которого звенело в ушах. Сергей обернулся.

Степь ожила. Пять тысяч всадников неслись на девятиэтажку — широкой, беспорядочной волной, разлившейся от горизонта до горизонта. Косматые лошади, меховые шапки, блеск сабель, наконечники копий — всё это катилось вперёд, поднимая тучи серой пыли.