А сверху, с крыши, уже летели первые бомбы.

Камнемёты работали без остановки. Глиняные сосуды, набитые речной галькой вперемешку с угольной мякотью и селитрой, описывали высокую дугу и рушились в гущу атакующих. Там, где они падали, взметались фонтаны земли и дыма, а через секунду доносился грохот, от которого кони шарахались, вставали на дыбы, сбрасывали всадников. Зажигалки ложились чуть дальше, разливая по сухой траве оранжевые лужи пламени. Ветер подхватывал огонь, гнал его навстречу лаве, и передние ряды врезались в стену дыма и жара.

Лошади, никогда не слышавшие взрывов, сходили с ума. Они метались, сталкивались, опрокидывали друг друга. Задние напирали на передних, и уже на двухстах метрах от укреплений образовалась гигантская пробка из тел, коней и оружия. Всадники, упавшие под копыта, кричали, но их крики тонули в общем рёве.

А потом ударили пушки.

Сначала одна — та, что стояла на восточном бастионе. Потом вторая, третья, четвёртая. Ядра с визгом врезались в плотную массу, прошивая коридоры из крови и обломков. Сергей видел, как одно ядро снесло всадника вместе с конём, как второе пробило брешь в три ряда глубиной, разбросав щепу и железо. Калибр был невелик — всего шестьдесят миллиметров, — но в такой толпе каждое попадание стоило десятка жизней.

А лава всё шла. Те, кто уцелел, продолжали двигаться вперёд, перепрыгивая через убитых, и хоть с каждым шагом их оставалось всё меньше, но они шли. Сто пятьдесят метров. Сто двадцать. Сто.

Сергей видел их перекошенные злобой, обожжённые, чёрные от гари лица. Кто-то размахивал саблей, кто-то натягивал лук, хотя до укреплений ещё оставалось метров восемьдесят.

И тогда ударила картечь.

Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Шесть стволов рявкнули разом, выплюнув снопы рубленого металла. Картечь смела передние ряды, как метла. Люди и лошади падали, разорванные в клочья, и на месте, где только что была атакующая волна, образовались кровавые бреши. В эти бреши врезались задние, спотыкались о трупы, падали, и их давили те, кто шёл следом.

Грохот, дым, запах серы и горелого мяса — всё смешалось в один невыносимый коктейль. Лошади, потерявшие всадников, метались по полю, волоча за собой пустые стремена. Кто-то из степняков пытался развернуться, но задние ряды ещё не поняли, что атака захлебнулась, и продолжали напирать. Началось массовое бегство — но не в сторону степи, а куда глаза глядят, лишь бы подальше от грохота.

Камнемёты продолжали бить по отступающим. Зажигалки падали в гущу, поджигая траву, отрезая пути отхода. Огонь расползался по степи, и сквозь него, как тени, метались уцелевшие.

Но не все побежали.

Справа, со стороны западного склона, где частокол спускался к реке, накатывала другая волна. Тяжёлая конница — плотный клин сотни в три всадников, — обходила основное поле боя, намереваясь ударить во фланг. Они шли быстро, молча, без криков, и Сергей понял: это ударный отряд. Лучшие воины. Те, кто не побежит.

Но их уже ждали.

Каре. Шестьдесят человек — вчерашние рыбаки, отроки, почти дети, — замерли, глядя на приближающийся клин. Многие молились, губы беззвучно шевелились. У одного, совсем юного белобрысого паренька, дрожали руки, и он всё поправлял ремень щита, хотя тот был затянут до предела. Другой, постарше, с загорелым на солнце лицом, часто моргал, глядя на смерть, идущую на них стальной лавиной.

Инструктор, немолодой уже прапорщик с седыми усами, прохаживался за спинами бойцов и хриплым голосом орал:

— Держать строй, мать вашу! Щиты плотнее! Пищальники — фитили не гасить! Запомните: побежите — умрёте все. Будете стоять — умрёте не все. Стоять!

В центре каре, Сергей увидел Володю. На его шее висел большой барабан, мальчишка был бледен, но держался прямо. Он смотрел на приближающихся всадников и ждал. Рядом с ним второй барабанщик, тоже из отроков, молился скороговоркой, но когда Володя поднял палочку, он тут же взял себя в руки.

Барабан забил. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… — и шестьдесят человек сделали шаг вперёд.

Клин приближался. Сергей видел их лица: отборные воины в добротных кольчугах, с длинными копьями и саблями. Они шли рысью, держа строй, и земля гудела под копытами их коней. Сто метров. Восемьдесят.

— Пищальники, товсь! — заорал инструктор.

Артиллеристы вскинули тяжелые трубы, уперев их в развилки подставок. Фитили тлели, и каждый пищальник молился, чтобы не дать осечку. Наводчики целились в самую гущу, в центр клина, туда, где ехали самые тяжёлые всадники.

Сорок метров. Тридцать.

— Пли!

Грохнуло. Пищали ударили почти в упор, и передние ряды клина исчезли. Лошади, пробитые картечью, рухнули, увлекая за собой всадников. Кого-то просто разорвало на куски, и кровавая взвесь осела на траву. Задние, не успев затормозить, врезались в упавших, и на мгновение атака захлебнулась.

— Первая шеренга, щиты! Вторая, копья! Заряжай! — орал инструктор.

Пищальники, обжигая руки о горячие стволы, работали как заведённые: прочистить ствол банником, засыпать порох, забить пыж, уложить картечь, прибить, снова пыж. Дым окутал каре, и в этом дыму, спотыкаясь о тела, степняки уже перестраивались.

Они отхлынули, развернулись и снова пошли. На этот раз шире, охватывая каре с двух сторон, пытаясь разорвать строй.

— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.

Володя поднял палочку, и ритм сменился. Частые, гулкие удары, как пульс загнанного зверя. Сердце билось в такт, и шестьдесят человек, повинуясь этому ритму, перешли на бег. Каре качнулось, углы поплыли, но строй удержался. Они бежали навстречу врагу, и это было страшно — шестьдесят против трёх сотен.

И тут случилось то, чего Сергей не ожидал.

Ритм дрогнул, замирая вместе с каре, а из центра, прямо из-за спин барабанщиков, вылетели небольшие цилиндрики — три штуки, один за другим. Они описали дугу и упали перед наступающими всадниками. В следующий миг из них повалил дым. Густой, непроглядный, клубящийся, ядовито-красный, как кровь, как раскалённый уголь. Он вздымался вверх, растекался в стороны, застилая поле между каре и врагом.

Степняки, уже пришпорившие коней для решающего удара, влетели в эту стену и пропали. Кони заржали, встали на дыбы, отказываясь идти в красное марево. Задние ряды, не видя ничего, кроме клубов дыма, замедлились.

— Барабан, беглый! — крикнул инструктор.

Ритм тут же сменился. Частые, гулкие удары. Каре пошло в сторону, разворачиваясь ромбом к атакующим.

— Пищальники, залп!

Снова грохнуло. На этот раз не все стволы — одна пищаль дала осечку, но остальные ударили прямо в дым, и вторая волна захлебнулась. Кони, совсем обезумевшие от грохота, вставали на дыбы, сбрасывали всадников, топтали их копытами.

Но кое-где враг всё равно добежал, и каре содрогнулось. Лязг железа, крики, ржание — всё смешалось. Один из щитоносцев, тот белобрысый паренёк на которого Сергей обратил внимание, не выдержал, бросил щит и побежал, но сделать успел всего три шага, — стрела вошла ему между лопаток. Инструктор даже не обернулся.

Барабан надрывался. Ритм держал строй, не давал рассыпаться. Кто-то упал, его место занял второй, третий. Щиты трещали, копья ломались, но строй держался.

И тогда степняки пошли на третий заход. Пищальники выстрелили в упор — на этот раз все стволы, — и передняя шеренга врага легла. Но задние уже рвались внутрь.

— Держать! Держать! — орал инструктор.

Строй трещал по швам. Люди падали, их оттаскивали в центр. Кровь заливала траву, и Сергей уже толком ничего не видел, слыша только глухие удары неумолкающего барабана: бум… бум… бум… Он бы давно кинулся на выручку, но понимал что еще не время, что сейчас он ничем не поможет, если кому и суждено выжить в этой давке, так только тем кто стоит внутри несгибаемого каре. Чуть не плача, он слушал как стучит барабан и молился, чтобы бомбы прилетели скорее.

И они прилетели. Сразу три штуки.

Грохот перекрыл всё. Взрывы разметали коней и людей, и уцелевшие, побросав оружие, бросились врассыпную. Третья атака захлебнулась.