Были и те, кто вообще толком не участвовал в жизни поселения. Точных цифр Сергей не знал, но из всего количества жителей девятиэтажки процентов десять-пятнадцать всё ещё почти не выходили из квартир. Только горшок вынести, да за харчами сходить. Сидели по углам, ждали чуда. Кто-то молился, кто-то просто спал сутками, кто-то пил — у кого запасы позволяли.

Вопрос о том, чтобы перейти на систему «кто не работает — тот не ест», поднимали неоднократно, даже Степан Ильич, обычно молчавший, как-то обронил: «Дармоедов кормить — себя не уважать». Но генерал почему-то отказывал. Сергей не знал, почему Максимов так решил. Может, просто не хотел раскалывать общину, которая и так держалась на волоске. А может, понимал что-то такое, чего остальные не видели. Сергей генералу доверял. Если Максимов сказал «не время» — значит, так и есть.

Многие мечтали вернуться. Опять же, в основном из изначально здоровых. Те, кто до переноса жил обычной жизнью, цеплялись за прошлое, как за спасательный круг. Ждали, что всё это закончится, что их вернут обратно, что это просто сон, проверка, испытание. Они не могли принять, что мир сузился до размеров панельной девятиэтажки и куска степи за окном. Им нужно было верить, что есть путь назад.

Но бывшие инвалиды — и Сергей в том числе — думали иначе. Предложи им сейчас вернуть всё вспять, и они бы просто послали куда подальше. Потому что здесь у них были ноги, руки, глаза. Здесь не болела поясница, не ныло плечо, не тряслись пальцы. Здесь они снова стали людьми, а не обузой. И ради этого можно было вытерпеть всё — и печенегов, и хазар, и отсутствие нормального кофе, и даже сигарет.

Весь последующий день Сергей был чем-то занят. С утра — тренировка, потом помогал таскать брёвна для частокола, потом разбирали трофейное оружие, потом обход постов. К вечеру он уже едва волочил ноги и мечтал только об одном — скинуть кольчугу и вытянуться на диване, но когда поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь, и вошёл в квартиру, замер.

На кухне сидели трое. Анна — это было привычно. Рядом с ней — женщина лет шестидесяти, в тёмном платке, с прямой спиной и острым, внимательным взглядом, которую Сергей пару раз видел в доме, но не знал кто она такая. А во главе стола, на его собственном табурете, восседал генерал Максимов. Перед ними стояли кружки и раскрытая тетрадь Анны.

— Здравия желаю! — гаркнул Сергей от неожиданности. Армейская дисциплина всё сильнее внедрялась в быт и порядки общины, и даже в собственной квартире он теперь вытягивался по стойке смирно.

Генерал кивнул, махнул рукой — проходи, мол.

— Извини, что не предупредила, — Анна виновато улыбнулась. — Мы тут… совещаемся.

Сергей сел на свободный табурет. Анна налила ему кружку из генеральского термоса — пузатого, с блестящими боками, — и достала из стола ложечку. Сергей отхлебнул, всё ещё ничего не понимая, и стал слушать.

Женщина эта была как раз из тех, кто редко выходил на люди, поэтому он её и не знал. Генерал, перехватив его взгляд, сказал:

— Знакомьтесь, капитан. Это Лидия Яковлевна.

Сергей кивнул, буркнул:

— Очень приятно. Сергей.

Женщина кивнула в ответ, и разговор вернулся в прежнее русло. Сергей сидел, отхлёбывал напиток и не понимая кто эта женщина и почему они вообще собрались здесь такой компанией. Но чем больше он слушал, тем больше до него доходило.

Лидия Яковлевна оказалась кладезем информации. Через час его безмолвного участия в разговоре ему стало казаться, что она знает всё. И не в смысле как варить мыло или изобретать порох, а в смысле другом, более глубинном, философском. Генерал задавал вопросы, предлагал решения, и она очень обстоятельно раскладывала все его предложения по полочкам — спокойно, без эмоций, как будто читала лекцию.

Вкратце смысл был такой. Генерал, понимая, что не факт, что им удастся отбиться в конечном итоге, думал, как сделать так, чтобы всё это было не зря. Он, как, наверное, и многие из соотечественников, считал, что не будь ордынского ига, история пошла бы совершенно иначе. Поэтому целью существования девятиэтажки ставил не сиюминутное выживание — хотя без него тоже было не обойтись, — а нечто глобальное, то, что сможет повлиять на колесо истории.

Они обсуждали союзы с князьями. Обучение славян технологиям. Какие-то другие приёмы — Сергей не всё улавливал. Но в процессе обсуждения понимали, что это не то. Союзы развалятся после их ухода. Технологии не факт что приживутся, или будут утеряны. Князья передерутся между собой, и всё вернётся на круги своя.

Генерал давал девятиэтажке жизни от пяти до десяти лет. Да, он был оптимистом и надеялся на лучшее, но, будучи боевым генералом, готовился к худшему.

— Что мы можем сделать, чтобы наше пребывание здесь не прошло даром? — вот был его главный вопрос.

И тут Сергей, сам от себя не ожидая, выложил свою идею. Ту, которую придумал ночью на крыше и отметил крестиком на парапете.

— Искать сирот, — сказал он. — Забирать к себе, обучать и отправлять обратно в мир. Даже за пять лет можно многого добиться в этом плане. Если мы не можем изменить взрослых, давайте изменим детей. Тех, у кого никого нет. Они впитают всё, чему мы их научим. А когда вырастут — разнесут это знание дальше среди своих, на понятном им языке.

За столом воцарилось молчание. Генерал как раз набил трубку и закурил, выпуская клубы дыма. Лидия Яковлевна посмотрела на Сергея долгим, внимательным взглядом, от которого ему стало не по себе.

— Сергей… как вас по отчеству?

— Викторович, — ответил Сергей, не понимая, к чему это.

Женщина вдруг отложила ложечку, выпрямилась и несколько раз демонстративно хлопнула в ладоши — медленно, отчётливо.

— Браво, Сергей Викторович. Вы настоящий молодец. Как же нам сразу не пришла в голову такая идея?

Сергей растерянно посмотрел на Анну. Та улыбалась краешком губ. Генерал вынул трубку изо рта, хмыкнул и покачал головой.

— А ведь верно, — сказал он. — Дети — это не просто будущее. Это оружие. Самое дальнобойное из всех, что у нас есть. Бьёт на поколения вперёд.

Лидия Яковлевна уже что-то записывала в тетрадь Анны. Сергей сидел, всё ещё не веря, что его ночная мысль, которую он нацарапал углём на бетоне, вдруг стала главной темой совещания.

Откладывать не стали. С раннего утра, едва рассвело, Сергей, Вадим и генерал двинулись к рыбацкому лагерю. По настоянию ученых женщин, Максимов нарядился в парадный китель с орденами, начищенные сапоги, фуражку с кокардой. Вадим шагал чуть позади, в кольчуге и при мече, — для солидности. Сергей шёл первым, в своем обычном, кольчужном одеянии. Он уже неплохо владел местным языком: говорил не то чтобы бегло, но его речь больше не заставляла Божена замолкать и мучительно соображать, что же такое ляпнул этот чужеземец.

Их заметили издалека. Как обычно, женщины и дети попрятались в шатры, мужики замерли у костра, и только Божен вышел навстречу — один, привычно опираясь на посох. Он остановился в десятке шагов и поклонился, прижав ладонь к груди.

— Здравъ будь, воевода, — произнёс старик. Голос его звучал ровно, но в глазах читалась тревога: три вооружённых человека с утра пораньше — это не к добру.

— Здрав будь и ты, Божен, — ответил Сергей, останавливаясь напротив. — Не бойся. Мы не с плохой вестью. Поговорить пришли.

Старик кивнул, но не расслабился. Сергей начал издалека, как учила Анна: сначала спросил о здоровье, о том, как устроились, не мёрзнут ли по ночам, хватает ли рыбы. Божен отвечал коротко, но постепенно разговорился: всё хорошо, шатры тёплые, рыба есть, и все в таком духе. Сергей кивал, поддакивал, давая старику время привыкнуть к беседе.

Потом он перевёл взгляд на детей, которые, осмелев, уже выглядывали из-за шатров.

— У тебя много детей в роду? — спросил Сергей.

Божен нахмурился, не понимая, к чему этот вопрос.

— У меня — пятеро, — ответил он осторожно. — Да у других — кто по двое, кто по трое. Есть сироты. Двое.