Время тянулось одновременно быстро и медленно. Быстро — потому что печенеги реагировали мгновенно: уже через минуту первые десятки всадников вылетели навстречу конным охватам, и в утреннем воздухе поплыл их гортанный вой. Медленно — потому что пушки ещё не были готовы. Люди у орудий задыхались, выкручивали рычаги, подносили заряды. Сергею казалось, что прошла вечность прежде чем первый расчет доложил о готовности. Потом второй, третий.

Последний расчёт доложил, когда уже готовясь бросится на них, внизу выстраивались всадники. Он оглядел батарею, набрал воздуха в грудь, и рявкнул:

— Батарея… Огонь!

И земля ушла из-под ног.

Залп заставил смолкнуть всех.

Печенеги, ещё секунду назад ревущие в три горла, проглотили свой клич и замерли, глядя, как в лагере рушатся шатры и разлетается земля. На мгновение умолкли и свои — те, что шумели в лесу и на флангах. Казалось, вся степь присела.

Дым ещё не рассеялся, а Сергей уже набрал воздуха и заорал:

— Картечь! Заряжай картечь! Огонь по готовности!

Внизу уже собиралась толпа. Человек триста, не меньше. Те, кто успел оседлать коней и не попал под залп. Они крутились, выстраивались, готовясь вот-вот сорваться.

А на взгорке кипела работа. Пушки перезаряжались вразнобой. Казнозарядные бронзовые шестидесятки готовились к выстрелу быстро: открыть казну, выбить остатки, сунуть новый заряд, закрыть, проткнуть картуз. Тридцать секунд, не больше. Стальные дульнозарядные гораздо медленнее: банник, заряд, пыж, ядро, пыж, прочистить, навести. Полторы минуты, а то и две. Потому одни расчёты уже ворочали стволы, а другие всё ещё чертыхались у дула.

Стреляя почти втрое чаще, казнозарядные заменяли собой недостаток остальных: били точечно, туда, где толпа сгущалась, и выскакивали новые всадники. Сергей понимал, что сейчас главное — не дать им сойти с места, не дать броситься на пушки, пока остальные перезаряжаются.

— По готовности, мать вашу! — гаркнул он. — Не ждать! Кто готов — бей!

И они били. Сначала одна, почти сухо, будто плевком. Вторая. Потом остальные три. Первые всадники, попавшие под картечь, попадали как сбитые кегли. Лошади полетели кубарем, люди свалились под копыта.

Дым над взгорком стоял такой плотный, что в сизой пелене, было видно лишь как мечутся тени.

Сергей отошел от орудий, потому что из-за плотного дыма уже не видел что делается внизу. Встав на пригорок чуть выше батареи, он остановился. Ветер с реки сдувал пороховую пелену, унося её в сторону леса, и между взгорком и лагерем открывалась полоса, усеянная телами.

— Левее! — сорванным голосом крикнул он, указывая рукой. — Левее!

Ближний расчёт довернул ствол, пушка рявкнула, картечь хлестнула по куче всадников, которые только-только начали сбиваться для новой попытки.

Сергей не любил сухопутные баталии, особенно такие, когда нет ни одного укрытия. Может стрела прилететь, а если не отстреляешься вовремя, вообще затопчут. Но он отогнал эти мысли — сейчас не до них. Пушки всё грохотали, и прежде чем печенеги сообразили, что лезть туда не стоит, перед взгорком всё было усыпано телами.

Сергей развернулся к батарее.

— Отставить картечь! — прохрипел он. — Заряжай ядра!

Он не уточнял, куда именно бить. Там, в лагере, народу было так густо, что целиться — только время терять.

Расчёты зашевелились. Дым поредел, и теперь он видел, как пушкари, мокрые от пота, ворочают лафеты, наводя на скопище шатров и людей.

Грохнуло, и снаряды ушли в лагерь. Там взметнулись обрывки парусины, дым, пыль. Сергей смотрел, как в мешанине тел и шатров образуются новые бреши.

Лошади в загонах взбесились. Они рвались с привязи, вставали на дыбы, били копытами по жердям. Одно из ядер разнесло ограду, и табун хлынул наружу. Печенеги бросались наперерез, да куда там. Кони неслись, не разбирая дороги, проламывались через шатры, уходили в сторону реки.

А из балок уже выходили воины. Они карабкались по склону, строились в шеренги, прикрывались щитами. Сотники орали, выравнивали ряды, подгоняли отстающих.

Сергей бросил взгляд вниз, на лагерь. Очередная толпа всадников, не меньше двух сотен, разворачивалась в их сторону. Пригнувшись к гривам, они вздыбили сабли и пошли.

— Огонь по конным! — заорал Сергей.

Пушки рявкнули, заплевались ядрами. Но эффект был не тот, что от картечи. Чугунные шары прошивали толпу насквозь, оставляя целые просеки, а по краям всадники неслись дальше, не сбавляя хода. Одно ядро сбило коня, и всадник ушёл вперёд, кувыркаясь; другое вспахало землю, не задев никого. Печенеги приближались. Они уже не визжали — неслись молча, и было слышно, как дробно стучат копыта.

Свист, вой. Взгорок будто обнажился — до всадников оставалось чуть больше сотни шагов. Стрелки, прикрывавшие батарею, вскинули мушкеты, но их было мало. Ещё миг — и толпа влетит на гребень.

И тогда им наперерез, с левого края, с диким, рвущимся из десятков глоток криком, кинулась сотня Артёма.

Они вылетели из-за леса и ударили во фланг несущейся орде. Всё смешалось в кучу, заволоклось пылью. Сергей видел, как Артём прорубается сквозь чужих, как его воины теснят степняков, отворачивая их от батареи.

— Картечь! — заорал он, поняв, что у расчётов появилась передышка. — Картечь, мать вашу! Бей по краю, где наших не достанут!

Быстрее перезарядившись, ударили казнозарядные. Картечь влетела по задним рядам, — тем, кто ещё не втянулся в свалку. Потом, пока заряжались остальные, казнозарядные добавили еще раз. Всадники, зажатые между сотней Артёма и гребнем, начали разворачиваться, сбиваться, терять коней. И тут, уже сверху, от леса, с фланга, наконец-то вышла вся оставшаяся конница. Она шла широкой лавой, охватывая лагерь, отрезая пути назад.

По плану, который Сергей держал в голове, всё должно было закончиться иначе. Пушки продолжают бить, пехота стоит кольцом и сдерживает тех, кто попрётся на прорыв. А степняки мечутся внутри, пока их не перемелют.

Но вышло иначе.

Он не понял, с чего началось, но в какой-то миг ровные ряды пехоты сломались. Сначала один полк, потом второй, потом по всему краю — воины с криком кинулись вниз, в лагерь. В мгновение ока превратив его в одну сплошную свалку.

— Стоп! — орал Сергей, — Прекратить огонь! Отставить!

Пушки замолчали. Расчёты, ещё державшие фитили, растерянно оглядывались на него.

— Не стрелять! — снова гаркнул Сергей, подъезжая ближе к батарее.

Он смотрел вниз, туда, где всё кипело, и не мог понять: Зачем? Ещё минуту назад степняки были идеальной мишенью, а теперь всё, стрелять, не зацепив своих, больше нельзя. Дружинники Владимира так плотно смешались с кочевниками, что понять кто есть кто — не было никакой возможности.

Продолжалось это долго. Внизу, в лагере, всё кипело: крики, лязг, ржание. Пешие рубились с конными, конные топтали пеших. Пыль висела над низиной, как серая завеса, и сквозь неё едва угадывались фигуры.

Пушки иногда всё же отрабатывали. Когда удавалось поймать место, где своих не было точно, — били. В основном ядрами, так, чтобы хоть как-то разредить толпу. Расчёты приободрились, стали действовать спокойнее и за оставшееся время положили ещё как минимум около двух сотен.

А потом всё как-то одномоментно закончилось. Как выключателем щелкнули, раз, и всё.

Почти сразу к батарее подъехал Владимир. Плащ его съехал с одного плеча, шлем был сдвинут на затылок. На шее, поверх кольчуги, висел бинокль. Он сиял.

— Ну как мы их? — спросил он, спешиваясь.

Сергей отвёл глаза. Спорить сейчас с Владимиром было не то что бесполезно, а даже опасно. Князь был на подъёме, хмельной от победы, и любое слово поперёк могло обернуться ссорой.

Это потом, когда все остынут, можно будет сесть и объяснить ошибку. Однако сейчас, глядя на гордого князя, который довольно поглаживал бинокль на шее, лучше промолчать.

Владимир не обратил на заминку никакого внимания, и вскоре опять залез на коня, и поехал вниз.