Сергей же не отходил от батареи, пока в лагере всё окончательно не затихло, оставив лишь обычную послебоевую суету. Убитых обыскивали, стаскивали оружие, снимали броню. Раненых добивали, тех кто сдался, вязали и отводили в сторону. Таких набралось немало — сотни три, если не больше.

Щурившись, Сергей смотрел на них с высоты гребня, выделив двоих «особенных». Один очень немолодой, с длинной седой косой, перетянутой кожаным ремешком. С цепью на шее из нескольких серебряных пластин, скреплённых между собой. Второй помоложе, широкоплечий, в богатом доспехе, с замотанной тряпьём рукой и запёкшейся кровью на шее. Похоже что старик это сам хан, а молодой кто-то из военачальников.

Еще Сергей обратил внимание что «тёмных» среди пленных не было ни одного. Может их не брали в плен, а может, они и не сдавались. С этим ещё предстояло разобраться. Но сейчас, окинув взглядом затихшее поле, он решил, что наверху делать больше нечего, и убедившись, что батарея в безопасности и к гребню больше никто не сунется, залез на коня и шагом спустился вниз, стараясь не смотреть на многочисленные трупы.

Но, как бы он не отводил глаза, взгляд всё равно цеплялся.

Люди лежали вперемешку с лошадьми. Кто лицом вниз, кто на спине, с открытыми глазами. У одного не было руки по локоть. У другого половины черепа. Одежда на многих обгорела, кожа на открытых местах была чёрная, растрескавшаяся.

Один конь ещё дышал, глядя перед собой стекленеющими глазами. Он не ржал, не дергался, только бока ходили.

Наткнувшись на небольшую воронку от ядра, Сергей заметил то, что еще недавно было человеком. Куски, кишки, обрывки одежды.

Отвернулся. И миновав наконец кладбище разорванных тел, доехал до пленных. Их было много, сидели они кучно, никто не поднимал головы. Охрана стояла поодаль, и зыркала так, словно ждала повода срубить кому-нибудь голову или воткнуть копье в живот.

А еще в небе кружили вороны, дожидаясь своей очереди.

Проехав мимо пленных, Сергей остановил коня, глядя как работает похоронная команда. Человек тридцать, не больше. Они ходили между телами, искали своих, и подтаскивали к одному месту.

Погибших владимирцев набралось уже немногим меньше пяти десятков. Они лежали рядком, укрытые плащами, с оружием на груди. Кого-то принесли на носилках, кого-то тащили за руки. Лица накрывали тряпками, чтобы не смотрели в небо.

Раненых укладывали отдельно, чуть выше, у края леса. Их тоже хватало. Одни сидели, привалившись к деревьям, и молчали. Другие лежали, закрыв глаза. Кто-то пил, запрокинув бурдюк. Кто-то тихо стонал.

Сергей смотрел, как трое из похоронной команды медленно шли мимо раненых. Один наклонился к лежавшему, потрогал шею, позвал других. Те подошли, присели на корточки. Посовещались недолго. Один кивнул. Второй вытащил нож, ударил быстро, сверху вниз. Тело дёрнулось раз, другой и затихло. Они переглянулись, двинулись дальше.

Все просто. Никаких сожалений или терзаний.

Сергей перевёл взгляд туда, откуда доносился голос князя.

Владимир стоял на невысоком взгорке, у крайних шатров, в окружении нескольких ближников, и держал в руках мушкет. Он крутил его, заглядывал в ствол, трогал замок. Спрашивал, не поворачивая головы, что-то у переминавшегося с ноги на ногу мушкетера.

Потом князь оторвался от мушкета, поднял голову, махнул рукой. Двое из свиты тотчас сорвались к пленным. Вытащили из кучи пару крайних, потащили к взгорку, поставили напротив, шагах в двадцати, развернули.

Владимир снова что-то спросил у мушкетёра. Тот стал объяснять, показывая на ствол, на приклад. Князь слушал, кивал, не сводя глаз с пленных. Потом улыбнулся — широко, открыто, как ребёнок, которому дали новую игрушку, — вскинул мушкет и приложил к плечу.

Целился недолго. Сначала повёл стволом на одного, потом на второго. Замер.

Выстрел щелчком разорвал тишину. Первый пленный рухнул, пуля попала в голову. Второй рванулся в сторону, но его поймали.

Владимиру подали второй мушкет. Он принял его не глядя, так же как первый покрутил в руках, потом приложил к плечу, прицелился в пленного, но стрелять не стал.

Вместо этого он опустил мушкет, повернулся к свите, бросил короткую фразу. Один из ближников сорвался вниз, к телегам, вернулся с круглым печенежским щитом — плетёным, обтянутым потемневшей кожей. Пленному швырнули щит. Тот поймал, выставил перед собой.

Владимир снова вскинул мушкет. Целился дольше, чем в первый раз.

Грохнуло. Пленный смешно подпрыгнул, и опрокинулся на спину, накрывшись сверху щитом.

Владимир опустил мушкет, отдал его подскочившему гридню, не спеша подошёл. Остановился над телом. Пнул щит носком сапога, тот отлетел. Князь посмотрел на дело рук своих, хмыкнул, развернулся к своим и сказал что-то. Свита засмеялась. Негромко, но дружно, как смеются над удачной шуткой.

Сергей сначала хотел подъехать к князю, но посмотрев на «представление», передумал. Развернул коня и направил его в сторону где встала сотня Артёма.

Сам Артём сидел на поваленном бревне, стаскивая с руки окровавленную перчатку. Поднял голову, когда Сергей подъехал.

— Потери? — спросил Сергей, осаживая коня.

— Десяток убитыми. Столько же ранеными, двое тяжёлые. — Артём кивнул в сторону.

Проследив направление взглядом, Сергей заметил лежащие у кромки леса тела. Все как полагается, рядком и при оружии.

Чуть поодаль, на взгорке, лежали раненые, возле которых копошились лекари. Все местные, но из тех, кого готовили девятиэтажники. Действовали они уверено, без суеты.

Артём снова кивнул — теперь в сторону дальнего края лагеря.

— Видал?

Сергей прищурился. Там, у шатров, на краю, стояла виселица и на ней болтались люди.

— Наши?

— Похоже.

Сергей ничего не ответил, только потянул повод. Артём понял его без слов и, залез в седло, и они поехали туда.

Висельников было семеро. Все славяне, судя по одежде, крестьяне или рыбаки. Лица разбиты. У двоих с груди и спины снята кожа — длинные тёмные лоскуты свисали вниз, как фартуки. У одного не было скальпа — над лбом чернела рана. Троим выкололи глаза.

Сергей подъехал ближе. Конь всхрапнул и мотнул головой. Он удержал его, всмотрелся в лица.

— За что их так? — спросил он тихо. — Что они могли такого знать?

Артём сплюнул.

— Ничего. Просто скучно было, вот и развлекались.

Сергей промолчал. Он разглядывал босые ноги, перебитые пальцы, обрывки верёвок на запястьях. Потом перевёл взгляд на виселицу — на ней, под перекладиной, были вырезаны какие-то знаки. Тёмные, неровные, не похожие ни на руны, ни на кресты.

Он развернул коня.

— Снять их надо, — сказал он.

— Снимем, — ответил Артём.

Где-то завизжали. Визг был высокий, бабий, с подвывом. Девятиэтажники синхронно обернулись. Из шатра неподалеку вытаскивали женщин. Их было трое. Одну бросили прямо на траву, и сверху уже навалился какой-то гридь. Вторая рвалась, её держали за волосы. Третья, совсем молодая, стояла на коленях, закрывала голову руками, и её толкали к земле.

Сергей не выдержал. Сорвал коня с места, проскакал немного, и натянув поводья так, что конь вздыбился, заорал:

— Отставить!

Двое оторвались от своего занятия. Один, спустив портки, стоял над женщиной, тяжело дыша. Второй держал её за плечи. Они обернулись на крик, но не отошли. Тогда из-за шатра вышел Гуннар. Он был без шлема, с распущенными волосами, в расстёгнутой рубахе.

— Воевода, не лезь, — сказал он, усмехаясь. — Эти бабы — наши трофеи.

— Я сказал: отставить! — повторил Сергей.

Гуннар шагнул ближе, нагло, лениво.

— Иди, куда ехал, воевода. Пока…

Сергей не дал ему договорить. Подал коня вперёд и, не слезая, с короткого замаха въехал Гуннару ногой в грудь. Удар вышел хороший, смачный. Гуннар отлетел, ударился спиной о землю, захрипел, хватая ртом воздух.

Конь всхрапнул, переступая. Сергей натянул поводья, удерживая его. Потом обвёл глазами тех, кто стоял у шатров.

— Ещё раз кто сунется к женщинам — зарублю.