Кочевники? Нет. Не их стиль. Морской бой, слаженная атака, использование пушек и греческого огня одновременно, знание тактики противника — всё это было чуждо степнякам. Они воевали совсем иначе. К тому же ни одному кочевнику не пришло бы в голову строить деревянные щиты против картечи — они вообще не понимали, что это такое.

И тут Сергея осенило. Норманны. Опытные, продвинутые в технологиях, организованные. Они одни из немногих использовали греческий огонь, они видели их тактику, когда их рыцари полегли под картечью. Они запомнили. И самое главное — захватив корабли с пушками и порохом, они не нашли там тех, кто знал бы секрет его изготовления. Пушкари есть, но они — не химики, они просто стреляют, а без знания рецепта всё это железо — лишь груда металла. Убедившись что толку от захваченных пушек немного, норманны сделали ещё одну попытку, используя захваченное оружие, чтобы добраться до тех кто знает.

Определившись с наиболее реальным вариантом, Сергей откинулся на доски и закрыл глаза. Солнце припекало, его разморило, и он уснул.

Снились ему пушки. Грохот, дым, крики. И сын. Только не тот карапуз, что делал первые шаги, держась за стенку, а взрослый мужчина, широкоплечий, с обветренным лицом и холодными, как море, глазами. Он сидел верхом на вороном коне, закованном в броню. Сам в пластинчатом доспехе новороссийской работы, с гербом на груди. На плечах алый плащ, подбитый мехом. На голове высокий шлем с личиной, откинутой вверх. На поясе прямой меч в простых ножнах, без украшений. За спиной короткий карабин, стволом вверх. И за ним, насколько хватало глаз, выстроилось огромное войско. Ровные шеренги вооруженной мушкетами пехоты, конница, сверкающая доспехами. Пушки на лафетах. И над всем этим флаг каменной крепости, хлопающий на ветру.

Проснулся Сергей от жажды. Рядом сидел Колян, его лицо, покрытое ожогами, было бледным, он молча протянул флягу.

Сергей отхлебнул немного, побулькал во рту, вернул флягу Коляну и огляделся. Палуба этого небольшого драккара, рассчитанная от силы на сорок человек, сейчас вмещала почти втрое больше. Люди сидели везде, где только можно было сидеть. Раненые лежали вповалку, прижавшись друг к другу. Никто не разговаривал.

Гаврилов заметил, что Сергей проснулся, и пошёл к нему, старательно переступая через сидящих и лежащих, чтобы никого не задеть. Подошёл, опустился рядом на корточки, некоторое время молча смотрел на море, потом заговорил негромко, так, чтобы слышал только Сергей:

— Людей надо высаживать, иначе не доплывём. Идём медленно, припасов не хватит, да и в случае чего… — он запнулся, — рассказать даже некому будет.

Сергей кивнул. Он понимал что Гаврилов прав.

— Давай, — ответил он коротко.

Тот поднялся, оглядел палубу и зычным голосом крикнул рулевому:

— К берегу правь! Вон к той косе!

Берег был совсем близко — пара километров, не больше. Пологая песчаная коса, поросшая редким кустарником, за ней — тёмная стена леса. Драккар, заскрипев снастями, начал разворачиваться.

Выгрузившись, разбили лагерь на берегу, у кромки леса, так чтобы не маячить на фоне светлого песка. Настреляли дичи, развели костры, приготовили мясо. Раненых заново перевязали, промыли раны. Сергей сидел у костра, вытянув больную ногу, и смотрел в огонь, когда к нему подошел один из воинов Бабки. Сергей вспомнил его имя — Радорек. Воин присел на корточки, протянул руки к огню и заговорил негромко, глядя в пламя:

— Воевода, я знаю, кто напал на нас.

Сергей насторожился, но виду не подал. Молча кивнул — говори, мол.

— Там, на дромоне, который с сифоном шёл… Я узнал одного. Это был Блуд.

— Блуд? — переспросил Сергей. Имя показалось смутно знакомым, но он не мог вспомнить, где слышал его раньше.

— Тот что когда-то предал Ярополка, — пояснил воин. — После взятия Киева его приблизили ко двору, но потом сослали в Тмутаракань, а оттуда он бежал. Говорили, будто к норманнам подался.

— Это был он?

— Я сам видел, он стоял на корме, командовал. Ошибки быть не может.

— Ты уверен? — спросил Сергей.

Воин поднял на него глаза и медленно, с расстановкой, произнёс:

— Клянусь мечом своим и памятью предков, что не лгу. Пусть земля разверзнется подо мной, если я ошибаюсь.

Это была та клятва, которую воины этого времени давали лишь в самых крайних случаях. Нарушить её означало навлечь позор на весь род, поэтому такими словами не бросались.

— И не я один узнал его, — добавил воин, помолчав. — Сотник Ворон тоже видел. Но он сейчас без памяти лежит, ему бок пробило.

Сергей смотрел на огонь и молчал. Информация была очень ценной, но сам он, хоть и окунулся с головой во все эти исторические хитросплетения, всё равно разбирался в них слабо. Анна — другое дело, она бы сразу сказала, что к чему. Однако суть он ухватил и без неё: Блуд — известный предатель-перебежчик, давно уже служит норманнам, и теперь его появление здесь подтверждало то, о чём он догадался ещё на палубе.

— Где искать этого Блуда, знаешь? — спросил Сергей, глядя на Радорека.

Тот покачал головой.

— Нет, воевода. Но кто-то из наших может знать, даже наверняка знает. У Блуда везде свои глаза и уши, но и у нас кое-что осталось.

Сергей кивнул.

— Благодарю. Подумай, кого из своих можно расспросить. И ещё: он не поведёт битые корабли далеко. Значит, где-то укроется для ремонта. Какая-то бухта, устье реки, старая крепость — что-то, где можно переждать и зализать раны. Постарайся узнать, что об этом известно.

Радорек молча склонил голову и исчез в темноте так же бесшумно, как появился.

К костру, тяжело ступая по песку, подошёл Гаврилов. Опустился рядом, вытянул ноги, достал из-за пазухи плоскую фляжку и молча протянул Сергею. Тот взял, отвинтил крышку, понюхал.

— Что это?

— Самогон.

Сергей пить не стал. Вместо этого он осторожно оттянул край пропитанной кровью повязки и плеснул самогоном прямо на рану. Больно, но куда деваться? Заражение в этих условиях — верная смерть, а все медицинские припасы остались на «Зорком».

Гаврилов понимающе кивнул, забрал фляжку отхлебнул, поморщился, вытер губы тыльной стороной ладони. Долго молчал, глядя в огонь.

— В конце девяностых… — заговорил он, — Мы на «Палтусе» ходили. Я тогда только-только каплея получил.

Он сделал ещё глоток, снова поморщился.

— Поставили нам тогда задачу проникнуть в сектор, который американцы считали своей священной коровой. Точно не знаю, но вроде какая-то сверхсекретная зона противолодочной обороны. До нас туда ни одна наша лодка не заходила, а мы зашли. Выпустили шестерых боевых пловцов, они должны были провести скрытную разведку береговых объектов.

Он замолчал, покрутил фляжку в пальцах.

— Но что-то пошло не так. То ли нас засекли, то ли случайно наткнулись, как бы там ни было, американцы начали прочёсывать квадрат и бомбить глубинными бомбами.

Попали. Не прямое, но рядом. Как сейчас помню хруст, и воду в отсеках. Командир приказал покинуть лодку, по одному через торпедный аппарат, я был пятым, и как оказалось, последним. А лодка… — он осёкся, провёл ладонью по лицу, замолчал.

В костре треснуло полено, выбросив сноп искр.

— К чему это я, — Гаврилов поднял на Сергея воспалённые глаза. — Мне тогда тоже казалось: всё, конец. Лодку потеряли, людей, задачу не выполнили. Но мы выжили, и потом ещё двадцать лет служили. Ну а те, кто полегли… — не договорив, он кивнул в сторону моря, туда, где за горизонтом остался «Зоркий», протянул фляжку Сергею, поднялся, и ушел в темноту.

Ночью Сергей почти не спал. После обработки самогоном рана разболелась не на шутку, ногу дёргало так, будто в ней засел раскалённый гвоздь. Колян, дремавший рядом, то и дело матерился сквозь зубы от боли, ворочался и стонал. Да и мысли в голову лезли одна мрачнее другой: «Зоркий» на дне, шлюп сгорел, люди погибли, а те, кто уцелел, лежат сейчас на этом продуваемом ветром берегу и ждут непонятно чего.