Чуть позже выяснилась вся предыстория конфликта. В купе вместе с майором ехала женщина по фамилии Бауэр. Коренная москвичка, но с немецкими корнями, которые тянулись ещё со времен царской России. Сначала пытался её споить, но в итоге наклюкался сам и в пьяном угаре полез на неё, собираясь взять силой. Той чудом удалось вырваться в коридор и поднять шум. Рудин увёл её в наше купе, а я остался с майором.

Стоило мне шагнуть в вагонную каморку, где ехал майор с Бауэр, то мой взгляд упал на внушительный саквояж на полу. Он свалился на бок и из расстёгнутой горловины на пол вывалились несколько пачек с банкнотами. Заглянув внутрь, я увидел, что саквояж плотно забит ими. И купюры там совсем не маленькие. На вскидку там несколько десятков тысяч рублей. Бешенные деньги даже по этому времени.

— Та-а, — протянул я, — очень интересно.

Можно было бы провести быстрый обыск, найти личные документы майора, подумать, проанализировать… но зачем? У меня есть сам первоисточник.

Я затащил в купе майора, который до сих пор не открыл глаза. Беспамятство после моего удара перешло в крепкий пьяный сон. Как приводить подобный контингент в чувство я знал прекрасно. Не прошло и пяти минут, как связанный уставился на меня мутными глазами.

— М-да, так дело не пойдёт, — пробормотал я и использовал на майоре лечащий заговор. Волховские чары мигом привели задержанного почти что в адекватное состояние. — А теперь пой, птичка. На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острых слух его, на крепки кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне…

Майор оказался начфином стрелковой бригады РККА. А деньги — это невыплаченные бойцам и младшему командному составу премии за их подвиги, за трофеи и за многое другое, чем стимулировали красноармейцев на передовой. Майор оказался той ещё мразью. Вот ведь как бывает, когда внешний облик разительно отличается от духовного содержания. На руках пьяницы было достаточно крови невинных людей. До того, как в конце зимы лично Сталиным был выпущен приказ о запрете самосудов и отдачи всех виновных в них под суд. Вот только не всех наказали. Или отнеслись к этому спустя рукава, закрыв глаза на тех, кто перед законом был равнее.

Майор Суматохов признался в склонении к близости двух медсестёр. По факту такое давление не сильно отличалось от насилия. Одну потом убил по пьяной лавочке. Командование выдало гибель женщины за самоубийство. Также он расстрелял младшего сержанта под предлогом, что тот был паникёром и трусом, который испугался вылезать из машины после того, как его привезли на передовую. Мне же рассказал, что у бойца были проблемы с руками и мужчина просто не мог быстро выбраться из кузова. Также Суматохов убил красноармейца просто без причин, за то. что он не принёс ему самогона.

Я слушал исповедь командира Красной Армии и у меня одновременно кулаки сжимались от ярости и волосы вставали дыбом. Сколько же такие гниды нанесли и несут вреда армии и стране. Это было, есть и будет, увы. Но в отличии от будущего сейчас с этим боролись жёстко, не жалея никого и не тяня резину. Этот майор сам выбрал свою судьбу.

— Думаешь, что твоя взяла? — прошипел он, когда я снял с него действие подчиняющего заговора. — Не рассчитывай на свои краповые петлички, сука. За мной стоят такие люди, которые сожрут и тебя, и тех, кто заступится.

Я усмехнулся, достал из кармашка кителя бумагу, где я значился личным порученцем Берии, и поднёс её к лицу начфина.

— А не подавятся они, а? — произнёс я, наблюдая за тем, как мгновенно побелело лицо и заострились чужие черты от страха.

Майора Суматохова я сдал комендачам на вокзале после прибытия в Москву. Тщательно описал ситуацию. Не пожалел немного личного времени, чтобы отразить всё на бумаге. Пользуясь своими возможностями — наверное, это был первый раз, когда я воспользовался своим положением приближенного к вершине кремлёвской власти — прямо здесь же вынес начфину бригады приговор: высшая меня социальной защиты.

От всего случившегося меня внутри жестоко корёжило. Ситуация бесила даже не тем, что на моём пути попался натуральный оборотень в погонах, замаравший эти самые погоны, которые носят миллионы достойных людей! Нет, и это тоже присутствовало в значительной мере. Как же без этого. Но в отличии от нынешнего окружения я прекрасно знал, как в будущем вот такие «суматоховы» послужат в деле очернения славной истории моей страны.

Появятся два типа «разоблачителей» диктатуры «совка». Первые будут лепить из «суматоховых» невинных жертв. Мол, посмотрите на послужной список, на звание, на награды, на благодарности и прочее, и прочее, и прочее. Не мог такой человек вдруг мгновенно оказаться гадом и мразью. Это всё ложь и наговор, сталинские псы над достойным человеком совершили подлый приговор, потому что им нужны были «палки» по делам о врагах народа. Вторые же начнут трясти папкой с уголовным делом и кричать: вот они какие красные сталинские командиры, убийцы и насильники, воры и растратчики! И вся Красная Армия такая! Стотысячпятьсот несчастных немок, изнасилованных комуняками не дадут соврать.

В мыслях я всё это произнес едва не голосом известных либералов и ненавистников всего советского. Даром, что они постоянно влезают то в программы по радио, то по телевизору, потому хочешь не хочешь, а вынужден их слушать. Никогда не угадаешь, в какой момент на тебя выльется ушат грязи от с виду благопристойных людей. Причем вообще без радио и телепередач в окопах тяжко. Конечно, не на опорниках и линии соприкосновения, где совсем не до развлечений. Во время отдыха, ротации, на второй и третьей линии почти всегда тянуло включить приёмник, поймать интернет на телефон, чтобы узнать о происходящем в мире и в стране.

— Тьфу, — в сердцах плюнул я под ноги, — как же мерзко. Надеюсь, что Сталин как следует поработает над этой темой, зная точно, какие последствия ждут страну в будущем.

ГЛАВА 11

Утром я проснулся от звука дверного звонка.

Вчера после поезда я первым делом отправился на квартиру. Быстро переоделся, ополоснулся, затем спустился в столовую, где набрал себе полный поднос всего, чего нельзя ни за какие деньги и связи найти на передовой. Улыбнулся — взаимно — симпатичным молодым женщинам на раздаче. А потом отправился гулять по столице. Хотел совместить прогулку с визитом в московские катакомбы, чтобы выполнить, наконец, поручение волхвов по доставке посоха из дубовой ветви. Но после истории в поезде, после чёртового начфина, который оставил после себя какой-то гадливый осадок на душе, заниматься делами перехотелось.

И поэтому просто гулял, рассматривал симпатичных девушек и женщин. Дорасматривался до того, что в голову стали закрадываться мысли по типу, а не пора ли начать поиски избранницы, с которой проведу все оставшиеся мне дни. Но, дьявол побери, война! И я на самом её острие. Даже несмотря на все мои сверхвозможности от смерти я не застрахован. Может, даже наоборот.

Натянув трико и майку, сунул ноги в мягкие тапочки с войлоком внутри и коричневой кожей снаружи, я потопал к двери. Открыв её, увидел молодого сержанта ГБ, подтянутого, выбритого до блеска и в форме с иголочки. Такого хоть сразу на пропагандистский плакат фотографируй.

— Здравствуйте, товарищ капитан государственной безопасности, — отчеканил он, вскинув ладонь к виску.

— Здравствуйте, здравствуйте, — кивнул я, борясь с зевотой, которая как специально стала одолевать меня. Собеседник, наверное, сейчас думает, что у меня зуб болит или меня корёжит от ранней побудки. — Что случилось?

— Вас вызывают.

— Кто? Куда? — спросил я его, гадая кому же я понадобился. Точнее, какому из двух грузин, чьи имена заставляют напрягать булки каждого в СССР и очень многих в мире.