После обеда — батарея Ржевского. К вечеру второго числа Ржевский выкопал четвёртый дворик. Связь оставалась двести аршин; провода пока не дал никто. Короткая выписка приказа по батальону к полудню первого числа лежала у Аскинадзе; полный приказ — в работе.

Учебная полоса со Свиридовым к концу третьего дня имела не один, а уже три проволочных захода. Четвёртый Свиридов обещал доделать к субботе, как сказано.

Курапов сдал первый список санитарных случаев. В нём значилось семь царапин и одно ушибленное колено. Отдельным листом — двенадцать пар сапог на замену, с пометкой «вторая поставка, пробивает».

В среду, третьего апреля, к пятому часу пополудни ординарец из штаба Маньчжурских армий привёз пакет.

Пакет был серый, плотный, с печатью оперативного отдела. Внутри — один лист, написанный рукой писаря, без эмоций, как пишутся такие листы:

Капитану Д. А. Волкову, командиру отдельного штурмового батальона при штабе 3-й Маньчжурской армии.Назначается явка на оперативное совещание у Главнокомандующего на 8 апреля сего года, в 14 часов, в Главном штабе Маньчжурских армий, г. Мукден.Подполковник Генерального штаба Якубович.

Ниже, другим почерком, более тонким, — приписка от руки:

Капитан, до совещания — в моём кабинете в 11 часов 8 апреля. Без бумаг.

Эта вторая, более тонкая, и была собственно Якубовича.

Волков сложил пакет вдвое и положил под журнал, рядом с тонкой папкой без надписи.

Огнев в этот момент стоял в углу у входа в палатку с кофейником под мышкой — на этот раз пустым, готовым к свежей заправке.

— Ваше благородие.

— Тихон Савельич.

— Бумага из штаба?

— Бумага из штаба.

Огнев расправил усы пальцем.

— На совещание?

— На совещание.

— Ну, мать честная, — сказал Огнев в стену, не в Волкова. — Значит, поработаем-с.

Этим он обозначил, что разговор окончен.

Поздно вечером, около десяти, Волков сел над журналом и тонкой папкой без надписи. Лампа горела ровно; фитиль шёл правильно.

На отдельном листе под четырьмя строками он, наконец, дописал пятую — не для штаба и не для приказа, а для себя:

бумага.

И длинной паузой ниже, мелким почерком:

всё, что ниже — через бумагу. без бумаги — ничего.

Под левой ключицей, у самой иконки, ровный тёплый участок держался уже два часа, не меняясь. Волков отметил это как вторую ноту нового счёта и не стал удерживать.

За парусиновой стенкой палатки прошёл часовой. Шаги были ровные. Долгушин или другой — Волков не стал смотреть.

На третий день учебного режима Якубович вызывал его к себе.

До совещания оставалось пять суток.

Поезд из Янтая в Мукден отошёл в шесть утра второй минутой и прибыл за десять до десяти. Расписание на этот раз держало само себя; пути были чистые, и казачий разъезд на повороте у разъезда Хушитайцзы прошёл вдоль состава, не задержав его ни на минуту. Волков знал заранее, что это случайность, и заранее же знал, что при возвращении расписание не будет таким же.

Он сидел в среднем вагоне, у окна, у которого в полу была вытертая полоса краски. Шинель была застёгнута на все пуговицы. В купе, кроме него, ехал поручик инженерных войск с папкой на коленях и пожилой офицер с серым лицом и Анненским крестом на колодке. Никто из них Волкову не был знаком, и это его устраивало: утром 8 апреля ему было выгоднее оставаться незнакомым человеком.

Под левой ключицей лежала жестянка с пятью листами, медная иконка с ровным тёплым участком и сложенный вчетверо набросок Рашевского. Под правой шинельной полой висела шашка. В боковом кармане шинели — отвёртка Ерёмина, привычной тяжестью под локтем при шаге. Личный лист с пятью строками остался в Янтае, в тонкой папке без надписи под журналом батальона. «Без бумаг» Якубовича Волков понял буквально и не стал додумывать.

Вокзал в Мукдене встретил его тем же запахом, что и десять дней назад — углём, конским потом, карболкой, — но теперь в этом запахе уже не было ничего, что могло бы удивить. Известь на месте перечёркнутого японского флага была подновлена, и подновляли её, видимо, каждую неделю, потому что края старой были видны под новой полосой как тень. На фронтоне висел тот же трёхцветный флаг, чуть отсыревший снизу.

Огнева на этот раз с ним не было: Огнев остался в Янтае, при штабной палатке, при батальоне, при Калачёве и Аскинадзе и при ещё не закрытой санитарной заявке на спирт. Волков нёс пакет с приказом по батальону об учебном режиме (полный, подписанный поздним вечером 3 апреля и пущенный в оборот четвёртого утром, как и было обещано), копию выписки из санитарного журнала Курапова и две короткие записки от Ржевского, в которых артиллерист аккуратно обходил слова «штурмовая тактика» и говорил только о связи и о расчётной части. Папку с этими бумагами Волков положил в кожаный планшет; планшет в кабинет Якубовича решено было не вносить.

На привокзальной площади ждала штабная двуколка с одним казаком на козлах. Волкова в ней узнали по фуражке и Георгиям; казак отдал честь, не спрашивая, и кивком указал место. Волков поставил планшет на сиденье рядом, придержал шашку и сел.

— В Главный штаб? — спросил казак, не оборачиваясь.

— В Главный штаб.

Двуколка пошла. Колесо тонко скрипело, но не так, как у штабной двуколки Кондратенко десять дней назад: то скрипело иначе и в другом месте. Волков отметил эту разницу про себя и не стал её удерживать. Утренний воздух был холодный, без ветра. На перекрёстке у бывшей китайской ямыни двух старых стен китайские каменные собаки, обмазанные известью, сидели по сторонам ворот; ворота вели не в ямынь, а в штабной двор, и над воротами висел трёхцветный флаг с бумажной чёрной лентой, явно повешенной по чьей-то служебной памяти, не по приказу.

— Чья лента? — спросил Волков.

— Полковника Старицкого, ваше благородие, — сказал казак. — Помер третьего дня у Лаояна.

— От чего?

— Тиф.

— Понятно.

Двуколка въехала во двор. Двор был широкий, с двумя коновязями по сторонам и с длинной деревянной галереей вдоль восточной стены, по которой ходили офицеры в шинелях, не торопясь. У северной стены стояли двое часовых с винтовками; у южной, под навесом, мерил шагами кто-то в чёрной шинели, заложив руки за спину. Воздух пах не кухней, а штабной канцелярией: чернилами, табачным дымом из приоткрытой двери, кожей. Волков слез, поправил шашку, забрал планшет и пошёл к восточному крыльцу.

Часовой у восточного крыльца козырнул; адъютант в коридоре встал из-за столика и сухо спросил:

— Капитан Волков?

— Капитан Волков.

— Кабинет подполковника Якубовича. Прошу.

Адъютант пошёл вперёд. Коридор был длинный, с тёмными деревянными панелями до плеча и побелкой выше; на побелке местами проступала старая китайская краска. Двери шли по обе стороны; на каждой висела узкая медная табличка, и таблички были новые. Якубовичева — четвёртая справа. Адъютант приостановился у двери, постучал коротко — не как стучат в гражданские квартиры, а двумя костяшками сразу, по-уставному, — и, не дождавшись ответа, открыл и сделал полшага в сторону.

— Капитан Волков, — сказал он внутрь.

— Прошу, — сказал знакомый по перрону голос.

Волков вошёл.

Кабинет Якубовича был узкий, без излишеств. Стол у окна, лицом к двери; стул для посетителя — один; по правую руку от стола — маленький столик с картой, придавленной по углам гильзами от трёхдюймовых снарядов; по левую — узкий шкаф с папками. В шкафу, чуть выше уровня глаз, на полке стояла отдельно одна тонкая папка корешком к двери, и на корешке тонким почерком, том же, что и в приписке от 3 апреля, было написано: «Дело капитана Д. А. Волкова». Якубович не делал из неё тайны. Это и было его способом.

Сам Якубович стоял у стола, прямой, как и десять дней назад на перроне. Перчатки лежали на углу стола. Шинель он снял; сюртук Генерального штаба сидел плотно, без единой складки. Лицо было, как тогда, без отведённых глаз и без выражения, кроме того, что свойственно человеку, который привык, чтобы к нему входили в рабочем порядке.