Окурок дотлел почти до фильтра, Сергей затушил его, посмотрел на крошечный огрызок и аккуратно положил в жестянку из-под кофе — туда, где когда-то хранил драгоценные бычки. Потом вытер рот рукавом и медленно, всё ещё чуть пьяный от дыма, побрёл обратно вниз.

Был бы табак, и этот месяц не сожрал бы столько нервов. — думал Сергей спускаясь вниз, а еще он думал что Колумб, если разобраться, хороший человек. Дал людям хоть какое-то успокоение. Когда он туда поплывёт, Сергей не знал — Анна вбивала в него знания только одной конкретной эпохи, этой, конца десятого — начала одиннадцатого века. Остальное было как в тумане. Что там за океаном, кто там живёт и когда туда доберутся европейцы, он представлял смутно. Может, через пятьсот лет. Может, раньше. А может, и никогда — если история уже пошла по другому пути.

С летоисчислением здесь было и вовсе не слава богу. Считали кто во что горазд, словно календарь это что-то такое, непостоянное и не особо нужное.

Вот взять тех же византийцев. Они считали годы от Сотворения мира — событие, которое, по их расчётам, произошло за пять тысяч пятьсот восемь лет до Рождества Христова. Причём год у них начинался первого сентября. Не первого января, не первого марта, а именно первого сентября. Чтобы перевести такую дату на нормальный, человеческий счёт, нужно было вычитать пять тысяч пятьсот восемь, если событие случилось с сентября по декабрь, или пять тысяч пятьсот девять — если с января по август. Попробуй не запутайся. Когда кто-то из местных упомянул «лето шесть тысяч четыреста девяносто шестое», Сергей сначала решил, что тот сбрендил. И только потом, когда ему объяснили про византийский счет, стал пытаться перекладывать эти большие цифры на привычные.

Но византийцы были ещё цветочками. На Руси вообще использовали болгарскую эру. По ней от Сотворения мира до Рождества прошло ровно пять тысяч пятьсот лет. Разница с византийской в восемь лет. И попробуй пойми, кто из них прав. Местные рыбаки, те вообще не заморачивались. Они говорили: «На Изока пришли под стены, а к Листопаду уже крепость поставили». И попробуй догадайся, что Изок — это июнь, когда кузнечики стрекочут, а Листопад — октябрь, когда листья падают. Или вот ещё: Червень — июль, от червецов, из которых красную краску добывали. Серпень — август, когда серпами жнут. Вересень — сентябрь, цветёт вереск. Грудень — ноябрь, земля смерзается в груды. Студень — декабрь. И так далее.

Сергей, когда Анна впервые перечислила ему все эти названия, только головой покрутил. Он привык к нормальному календарю, где январь — это январь, а не «Просинец» или «Сечень». Где месяцы идут один за другим, не сдвигаясь на сентябрь или март. А здесь каждый считал по-своему. Византийцы — по каким-то индиктам и годам от Сотворения. Русские летописцы — по годам княжения: «на пятое лето княжения Владимира». Местные — по цветению вереска и стрекоту кузнечиков. И если нужно было точно договориться о времени, приходилось переводить всё в уме. Византийское — в киевское, киевское — в местное, местное — обратно в человеческое. Это выматывало.

Выйдя из подъезда, Сергей сплюнул на землю и вздохнул. Скорее бы уж Колян домариновал свое балконное детище, а то вообще, хоть волком вой. Тут не то что уши, от такой жизни всё что хочешь свернется.

А вообще, конечно, месяц прошёл насыщенно. Можно сказать, под советским лозунгом — «даёшь пятилетку за три года». Точнее, год за месяц. Сергей, прислонившись плечом к бетонной стене у окна первого этажа, прокручивал в голове прошедшие недели и сам себе удивлялся. Они сделали столько, сколько в обычной жизни не сделали бы и за год.

Четыре драккара и императорский дромон стояли у дебаркадера, щеголяя обновками. Не всё было идеально, не так, как планировали, — вечно не хватало то меди, то парусины, то рук, — но главное сделали, корабли носились по морю с невиданной доселе скоростью и, плюясь огнём и железом, наводили жути на всех, кто попадался на пути. А попадалось немало. В первую очередь — римляне, рыскающие по морю в поисках пропавшего дромона и двух галер. Четыре стычки за месяц из которых новоявленные флотоводцы под Андреевским флагом вышли победителями. Шесть потопленных римских судов — таков был счёт. Три галеры и три лёгких дозорных корабля пошли на дно, не успев ни уйти, ни дать хоть какой-то отпор.

Кроме флотилии, девятиэтажка за этот месяц обзавелась пушечными бастионами. Береговой комплекс, прикрывавший устье и дебаркадер, состоял из шести шестидесятимиллиметровых пушек и десятка пищалей на тумбах. Их разместили на насыпном валу, укреплённом брёвнами и глиной.

Степная сторона, обращённая к холмам, откуда осенью приходили печенеги, прикрывалась тремя пушками и семью пищалями. Их расставили у восточного и западного подъёмов.

Батарея на крыше, самая дальнобойная, могла похвастаться двумя семидесятишестимиллиметровыми пушками и тремя пищалями. Эти орудия, поднятые на высоту девятиэтажки плюс обрыв, могли достать до любого корабля, входящего в устье, и до любой точки в степи на полкилометра.

Не сказать, что прямо супероборона. Но учитывая сроки и ресурсы — лучшее из возможного.

Единственная проблема — ограниченный боезапас. Пороха не хватало теперь не из-за отсутствия селитры, а по причине нехватки серы. Всё, что удалось скупить у купцов до блокады, было потрачено, а новых поставок не предвиделось.

А ещё готовили поход в Херсонес.

Сергей, расхаживая вдоль крыльца, вспоминал, как Анна объясняла ему про этот город. Херсонес — или Корсунь, как называли его русы, — стоял на южном берегу Крыма и был одной из главных византийских твердынь в этом море. В учебниках истории Владимир должен был взять его ещё много лет назад. Но тот, вопреки учебникам, до сих пор этого не сделал. Почему? Бог весть. Может, отвлекли печенеги. Может, не хватило сил. А может летописцы наврали, придумав то чего не было.

Анна рассказывала и объясняла много, но в основном когда Сергей возвращался домой и был уже не в состоянии усваивать информацию. Главное что он вынес из потока: Херсонес — это будущий Севастополь. Гордость русских моряков. Там, где сейчас стоят римские казармы и греческие склады, через тысячу лет будут стоять памятники Нахимову и Корнилову. Там будет базироваться Черноморский флот. И почему-то именно это — а не индикты, не фемы, не стратиги — зацепило его сильнее всего.

Поход готовили после долгих раздумий. Письмо василевсу о «проделках» его меченосца нужно было передать так, чтобы оно дошло до адресата. Просто отправить гонца — не дойдёт. Передать через купцов — не того калибра вопрос. Оставалось одно: везти лично. Не в Константинополь, конечно, — далековато, — а в ближайший имперский порт. Херсонес подходил идеально: двести пятьдесят километров, полтора дня пути на их скоростных судёнышках, если не тормозить на ночёвку. По сути — лёгкая прогулка.

Операция, конечно, опасная. Римляне, потерявшие уже кучу кораблей, наверняка усилили патрули. И любой незнакомец теперь воспринимался как вражеский. Но ждать было ещё опасней. Если не попытаться договориться сейчас, через месяц-другой на них навалятся со всех сторон: с моря — римский флот, из степи — хазары с печенегами, а там, глядишь, и варяги подтянутся за долей добычи.

Пленники же вели себя смирно. Они, как предполагал Сергей, уверились, что попали куда-то типа филиала ада на земле. Держали их не в цепях, разумеется, а в комфорте — отдельные комнаты в пустующей квартире на третьем этаже, нормальная еда, чистая одежда, — и даже выгуливали под охраной вдоль частокола. Но шок первых дней забыть они так и не смогли. Сначала смерть на дромоне, потом голоса в голове, всякие непонятные штуки — так что впечатлились они весьма основательно.

На счет допросов, тут интересный момент. Зоя, когда отошла от шока, больше молчала, выдавая однозначные да/нет. Зато мечника было не заткнуть, он вообще ничего не утаивал, сдав всех кого только мог. Сергей в эти дела не лез — не его епархия, — а вот Анна была в курсе и частенько пересказывала ему подробности. Лежали они как-то вечером на своём диване, она положила голову ему на плечо, и говорила. Сергей слушал, глядя в потолок с микротрещиной, и постепенно картина складывалась.