Он опустил клинок, огляделся. Бой был окончен.

А потом из трюма, с нижней палубы, подталкивая копьями, вывели двоих. Мужчина — высокий, сухощавый, в тунике, с аккуратной тёмной бородой. Женщина — в плаще, с распущенными волосами. Сергей узнал их сразу. Феофилакт — имя вспомнилось само собой, и Ирина. Протоспафарий собственной персоной. И его шпионка-сестра.

Феофилакт шагнул вперёд, гордо выпрямился, но руки его дрожали. Он узнал Сергея и остановился, не дойдя трёх шагов.

— Я — посол василевса, — произнёс он на славянском, но голос его звучал глухо. — Со мной сестра моя. Мы просим пощады.

Ирина молчала. Она смотрела на Сергея всё тем же цепким, изучающим взглядом, что и в прошлый раз. Но теперь в нём не было ни превосходства, ни любопытства. Только страх. Самый обычный, человеческий страх.

Сергей посмотрел на них и ничего не ответил. Потом повернулся к своим и бросил коротко:

— Этих — отдельно.

Пленных потащили к борту, а Сергей пошёл дальше.

Он увидел гребцов. Трюмные банки тянулись вдоль обоих бортов, уходя в полумрак, и на каждой сидел прикованный человек. Железные кольца охватывали щиколотки, цепи тянулись к рымам, вбитым в палубу. Десятки, нет, сотни людей — грязных, тощих, в лохмотьях, со следами побоев на спинах. Они не кричали, не молили о помощи. Просто сидели и смотрели на Сергея пустыми, мёртвыми глазами. Некоторые плакали, но молча — слёзы текли по щекам, оставляя белые дорожки на серой от грязи коже.

— Мать честная, — выдохнул кто-то за спиной. Кажется, Колян.

Сергей стоял и смотрел. На палубе, куда ни глянь, лежали тела римлян в доспехах. Кровь. Обломки оружия. А здесь, внизу, — живые, но доведённые до скотского состояния люди. И их было много. Очень много. Больше, чем он мог сосчитать с первого взгляда.

Сергей шагнул к борту, туда, где начинались гребные банки, и остановился. Он смотрел на прикованных и чувствовал, как злится. Не на римлян — на саму эту жизнь, в которой сотни людей могут сидеть на цепях, как скот, и никто не считает это неправильным.

Он набрал воздуха и заговорил — медленно, старательно выговаривая слова.

— Вы свободны. Цепи с вас снимут, как только придём на берег. Никто вас не тронет. Там, куда мы идём, рабов не держат.

Тишина. Никто не шевельнулся. Гребцы смотрели на него всё теми же пустыми глазами, и в этих глазах не было ни радости, ни надежды. Сергей видел: они не верят. Они слышали его, но не верили. Он помолчал, потом повторил, уже громче:

— Свободны. Слышите? Сво-бод-ны.

Один из гребцов — старик с седой, спутанной бородой и глубокими шрамами на плечах — медленно поднял голову. Губы его дрогнули, он что-то прошептал, но Сергей не разобрал слов. Старик перекрестился — криво, непослушной рукой, — и снова опустил голову. Остальные даже не пошевелились.

Сергей выдохнул и отвернулся. Больше он ничего не мог сделать. Пока не снимут цепи — не поверят.

На палубе тем временем кипела работа. Пленных римлян — тех, кто остался в живых, — вязали. Им стягивали руки за спиной ремнями, усаживали вдоль борта. Они не сопротивлялись. Один, молодой, с разбитым в кровь лицом, тихо молился на латыни, раскачиваясь вперёд-назад. Другой, постарше, с золотой фибулой на плаще, сидел молча, глядя в одну точку. Сергей прошёл мимо, не останавливаясь.

Убитых стаскивали на корму. Тела лежали вповалку, и с каждым новым трупом гора росла.

— Выкинуть бы их, — бросил Сергей, подходя к Дронову. — Чего таскать?

Дронов, стоявший над телами, решительно замотал головой. Он был без шлема, потные волосы прилипли ко лбу, но взгляд горел тем самым фанатичным огнём, который Сергей уже хорошо знал.

— Ни в коем случае! Селитряные ямы! Костная мука! Фосфор! Ты вообще представляешь, сколько из них выйдет? — Он ткнул пальцем в ближайшее тело. — Это же готовый ресурс! Каждый труп — это будущий порох!

Сергей посмотрел на гору тел, на Дронова, на его горящие глаза, и не нашёлся что ответить. Спорить с артиллеристом, когда тот в ударе, бесполезно.

Через полчаса оба корабля легли на обратный курс. Драккар шёл первым, трофейный дромон — следом.

Сергей стоял на носу трофея, держась за резной планширь, и смотрел вперёд. Берег приближался. Уже видна была белая коробка девятиэтажки на вершине обрыва, флаг над крышей, дымки над частоколом. Уже можно было разглядеть вышки, фигурки людей на берегу. Кто-то заметил их — замахал руками, побежал.

Впрочем, паники на берегу не было. В бинокль хорошо видно, кто стоит на носу дромона, да и драккар пока такой один на весь мир — не перепутаешь. Сергей заметил, как от частокола отделилась группа в доспехах и подошла к дебаркадеру.

Пока шли, Сергей думал. Драккар после переделки стал чем-то из ряда вон. Быстрый, манёвренный, с пушкой на носу и двумя пищалями на корме. Две галеры и дромон — три выстрела, три цели. И это один такой кораблик. А если их будет пять? Или десять? Эскадра из таких драккаров могла бы перекрыть всё море, и ни один вражеский флот не сунулся бы в устье. Дромон, кстати, тоже хорош. Высокий борт, два ряда вёсел, прочный корпус. Если его так же переделать — поставить пушки, заменить парус, обшить днище медью, — выйдет не хуже. А то и лучше. Кораблей крупных нужно много, и этот — первый, но не последний.

Но главное, чему радовался Сергей, были рабы на вёслах. Он снова обернулся, окинул взглядом гребные банки. Две сотни мужиков. Истощённых, избитых, но живых. Он, категорический противник рабства, понимал: несмотря на дарованную свободу, основная часть гребцов останется просто потому, что идти им решительно некуда. А здесь — еда, крыша над головой, работа. И зарплата. Где ещё они найдут условия лучше?

А двести мужиков — это готовый цементный завод. Готовые кирпичные мастерские. Готовая команда для второго, третьего, четвёртого драккара. Откормить их немного, дать прийти в себя — и через месяц их будет не узнать. Сергей уже прикидывал: кого в гребцы, кого в кузню, кого на стройку.

Близко подходить не стали. Чернов, командовавший на дромоне, опасался сесть на мель — глубина у берега позволяла подойти только драккару, а тяжёлый дромон с его осадкой мог врезаться в песок. Бросили якорь метрах в ста от кромки воды.

С лодками на борту оказалось худо. Часть пробило картечью — из четырёх шлюпок, что висели на корме, две превратились в решето, ещё две утопили сами римляне, когда в панике выбрасывались за борт.

Так что лодки пошли с берега, начав долгую, изнурительную переправу.

Сергей стоял у борта и смотрел, как первые лодки с пленными римлянами уходят к берегу. Этим повезло. Другим нет. Он помнил, как они тонули. Те, кто выбрасывался с галер, — в тяжёлых доспехах, с перевязями, набитыми оружием. Они прыгали в воду и шли ко дну, как камни, только кольчуги блестели в глубине. Он помнил, как горели первые две галеры, — оранжевое пламя на чёрной воде, крики, которые доносились даже после того, как корабли превратились в угли. Да, ему было жаль их. Не без этого. Но жалость эта была особая — такая, какой жалеют замёрзшую в мороз птичку или сбитую машиной собачку. Что-то шевельнулось внутри и ушло, ничего после себя не оставив. Они пришли убивать, и получили то, за чем пришли.

Темнело. Здесь всегда так — что летом, что зимой. Солнце до последнего висит над степью, море блестит, а потом — раз, и всё. Темнота падает стремительно, без сумерек, как занавес. К тому времени, когда подошла его очередь, на берегу уже зажгли факелы, и их жёлтые огоньки дрожали в чёрной воде, выхватывая из мрака фигуры людей.

Дождавшись, когда «его» лодка ткнулась носом в мокрый песок, он сошёл, радуясь, что под ногами наконец-то твёрдая земля. Да, походы в море, да еще такие, безусловно, история интересная, но только ступив на берег понимаешь как хорошо когда под тобой ничего не качается.

Воспользовавшись сгустившимися сумерками, Сергей обошёл стороной кучку встречающих во главе с генералом. Докладчиков и без него хватало: Тот же Бородин уже стоял перед Максимовым, подсвеченный факелом, и что-то докладывал, тыча рукой в сторону дромона. Рядом Дронов, и даже Колян приобщился к генеральскому обществу. Сергей усмехнулся и молча двинулся вверх по тропе.