Но генерал, едва переступив порог, покачал головой. Он обвёл взглядом это великолепие — скатерти, кувшины, перепелов, — и сказал негромко, обращаясь к князьям.

— Пировать будем потом. Сначала — дело. Распорядитесь собрать всех жителей на центральной площади.

Прошел час, прежде чем площадь была забита народом настолько, что места не осталось даже на близлежащих крышах. На помосте, выполнявшем роль трибуны, возились двое из девятиэтажников: устанавливали Коляновские колонки, подключали их к автомобильному аккумулятору через преобразователь. Колонки, чтобы не смущать горожан, убрали в плетёные корзины — со стороны казалось, будто на трибуну поставили корзины с припасами.

Беспроводной микрофон, крошечный, матово-чёрный, цеплялся на кольчугу Владимира магнитом — так, чтобы не бросаться в глаза. Готовясь к этому моменту, текст речи составили заранее, и то, что говорить должен именно Владимир, а не генерал и не Мстислав, решили тоже заранее: великий князь киевский, креститель Руси, был для горожан фигурой знакомой и понятной, в отличие от пришельцев из каменной крепости.

Владимир поднялся на помост. Толпа замерла. Он обвёл взглядом море голов, выдержал паузу и заговорил. Голос его, усиленный колонками, разнёсся над площадью, и люди ахнули: никогда прежде они не слышали, чтобы человеческая речь звучала так громко и так властно.

— Люди Херсонеса, — произнёс он. — Ваш город склонил голову не перед врагом. Он склонил голову перед силой, которую вы не можете одолеть, — и в этом нет бесчестья. Я, Владимир, князь киевский, пришёл сюда не разрушать, а строить. Не грабить, а защищать. Отныне вы — не пленники, а подданные. Не рабы, а люди.

Он сделал шаг вперёд и продолжил:

— Ваша вера останется при вас. Ваши дома, мастерские, корабли — всё останется при вас. Никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Но порядок здесь отныне будет иной. Гарнизон в городе поставлю я и мои союзники. Стены, что ветшали годами, мы укрепим. Гавань, что мелела, расчистим. Торговля пойдёт через этот порт, и каждый купец — будь он грек, славянин или хазарин, — будет платить пошлину по закону, а не по произволу стратига.

По толпе прокатился ропот. Владимир поднял руку, и ропот стих.

— Те же, кто захочет служить, — в моей дружине или в войске каменной крепости, — получат оружие, серебро и землю. Мы не гоним вас из ваших домов. Мы зовём вас строить новый дом — вместе с нами.

Он помолчал, и в этой паузе Сергей услышал, как где-то на краю площади заплакал ребёнок и тут же смолк, испуганный тишиной.

— Время страха кончилось, — сказал Владимир негромко, но колонки исправили эту недоработку. — Начинается время порядка. Идите с миром. И помните: теперь вы под моей рукой.

Он сошёл с помоста, и площадь взорвалась криками, на удивление, криками радостными. Люди, ещё совсем недавно ожидавшие резни, расходились, переговариваясь, обсуждая услышанное. Сергей, стоя у края трибуны, посмотрел на генерала. Максимов, скрестив руки на груди, удовлетворённо кивнул.

— Хорошо сказал, — произнёс он негромко. — Теперь можно и пировать.

Пир был обычным — насколько вообще обычным может быть пир в захваченном городе. С той лишь разницей, что блюда на столах были не местные, а с корабельных запасов, и прислугу заменили на своих людей. Сергей знал: травануть гостей, тем паче таких, в эти времена — как высморкаться. Никто не хотел рисковать.

Охрану выставили серьёзную. «Волчий» полк в полном составе оцепил дворец, и теперь вдоль стен, среди плюща и древних мозаик, стояли суровые мужики с мечами и алебардами. За окнами, в сгущающихся сумерках, горели костры бивака.

Сергей сидел на почётном месте, рядом с генералом и князьями. Его авторитет после Тмутаракани взлетел до небес, и теперь он занимал место по правую руку от Максимова, уступая лишь Владимиру. Он почти не пил. Кубок поднимал на автомате, когда требовал тост, губы мочил в вине, но мыслями был далеко. Да и ел вполсилы — кусок не лез в горло.

Он думал о том, что дальше.

Корсунь — это только начало. Мощный, красивый жест, но не более того. Настоящая война ещё впереди, и теперь, когда союзники собрались вместе, нужно было решать: куда ударить в первую очередь. Вариантов было несколько, и Сергей, отщипывая хлеб и глядя на пляшущие огоньки масляных ламп, прокручивал их в голове.

Первый — хазары. Саркел, Итиль — сами названия звучали как легенда. Хазарский каганат, ещё недавно внушавший ужас, теперь агонизировал, но агония эта могла затянуться. Пока они сидят на Волге, путь на Каспий закрыт, а печенеги получают поддержку с востока. Уничтожить каганат — значит обезопасить тылы на годы вперёд. Флот пойдёт по Дону, канонерки уже показали себя, пехота и конница ударят степью. Пушки против саркельских стен — это будет не бой, а казнь. А Итиль… Итиль просто сожгут. И контроль над Волгой перейдёт к ним. Это был хороший вариант. Надёжный.

Второй — печенеги. Старая боль, старая угроза. Они жгли сёла, угоняли людей, держали Киев в постоянном страхе. Владимир спит и видит, как разделается с ними. Мобильные отряды, пушки, тактика выжженной степи — всё это уже обкатано. Печенежские орды рассеют, часть племён присягнет, остальных отбросят за Днепр. Южные границы Руси станут безопасными. Но это была война на истощение — долгая, нудная, без единого решающего удара. Сергей не любил такие.

Третий — Крым. Сугдея, Боспор — там ещё сидят византийские гарнизоны. После падения Херсонеса империя ослаблена, её флот потрёпан, её союзники разбегаются. Ударить сейчас, пока она не опомнилась, — значит очистить Крым полностью. Флот блокирует порты, десант высаживается одновременно в нескольких точках. Если всё получится, Крым станет русским, Византия скрежеща зубами подпишет мир на условиях признания новых границ. Это был дерзкий план. Почти наглый. Но Сергей знал: наглость в таких делах часто окупается.

Четвёртый — Константинополь. Сама мысль о нём вызывала странное чувство. Мистическое какое-то. Да, стены его неприступны, да, флот у империи ещё есть. Но главное — рано. Слишком рано. Пороха не хватит, людей не хватит, союзники ещё не готовы к такой войне. Этот вариант Сергей отбросил сразу. Царьград подождёт.

А ещё Сергей хотел Москву.

Да, он знал: её ещё и в помине не было. Как не было большей части русских городов — ни Владимира на Клязьме, ни Ярославля, ни Твери. Всё это появится позже, через века, когда Русь, истекая кровью в усобицах, начнёт расползаться из Киева на северо-восток, в леса, прячась от кочевников. Но здесь — а в этом уже не было сомнений — история задолго до их появления пошла по другому пути.

Взять хотя бы Владимира. В той, «оригинальной» реальности, великий князь взял Корсунь, крестился сам, крестил Русь — и умер своей смертью, оставив после себя державу и сыновей, которые передрались за престол. Здесь же всё было не так. Владимир покрестил Русь задолго до этого момента. И, что самое важное, в прежней истории к этому моменту он был уже давно и прочно мёртв. А здесь — сидел напротив, живой, поднимал кубок и обсуждал с генералом планы на завтра.

История менялась. И если она могла измениться так, что великий князь остался жив, то почему Москва не могла появиться на пару столетий раньше?

Сергей вертел в пальцах кубок и думал. Место для города он знал. Там, где Москва-река впадает в Оку, где через век-другой вырастет деревянный детинец, — там можно заложить крепость уже сейчас. Небольшой опорный пункт, форпост на северо-востоке. Стены из бетона, пушки на башнях, канонерки на реке. Через десять-пятнадцать лет это будет не деревня, а настоящий город. Центр торговли, металлургии, оружейного дела. Тыл, который не достанут ни печенеги, ни хазары.

И главное — где-то далеко на востоке уже собиралась орда. Пока не Золотая, но лиха беда начало. Чингисхан хоть ещё и не родился, но процессы уже шли: племена объединялись, степь бурлила. Если пустить всё на самотёк, то не через полтора-два столетия, а лет так через пятнадцать-двадцать, лавина сметёт Русь так же, как смела в той истории. Но если подготовиться заранее, если выстроить линию крепостей по Оке и Волге, если вооружить и обучить войска, — орду можно встретить и остановить. И Москва в этом плане была ключом.