— Ты и твои люди бились сегодня как львы. Я горд стоять с вами в одном строю.

После Бабки были отроки.

Сергей не замечал их до тех пор пока не услышал за спиной неровный, сбивчивый шаг. Он обернулся.

Володя стоял в окружении таких же пацанов, переживших свой первый бой. Их было пятеро. Лица — серые от сажи, глаза — воспалённые, красные. Одежда в крови — своей и чужой. Но страшнее всего выглядел сам Володя. Он был залит кровью с головы до ног. Кровь уже засохла, потемнела, и теперь его светлые волосы казались бурыми, а лицо, осунувшееся и повзрослевшее за один день, было перечёркнуто тёмными потёками. Сергей понимал что кровь не его, кровь второго барабанщика которому сняли голову. Но все равно спросил:

— Ты не ранен?

Володя мотнул головой.

В руках он всё ещё сжимал барабан. Кожа на ободе была пробита в нескольких местах — видимо, осколками или стрелой, — но сам барабан уцелел. Мальчишка держал его перед собой, прижимая к груди, словно живое существо.

Он остановился перед Сергеем и долго молчал. Губы дрожали, но он справился с собой — как справлялся весь этот бесконечный день. Потом заговорил. Голос его звучал глухо, будто издалека.

— Воевода…

Он сглотнул, и кадык дёрнулся на тонкой шее.

— Инструктор сказал: «Пока барабан не умолкает, — каре стоит». И я бил. Я бил, когда убили второго барабанщика. Я бил, когда нас окружили. Я бил, потому что боялся: если остановлюсь — они все умрут.

Он замолчал. За его спиной стояли отроки — те, кто выжил. У одного рука висела на перевязи, у другого лицо было рассечено, и кровь ещё сочилась из-под грубой повязки. Но они стояли. Стояли и смотрели на Сергея.

Володя поднял барабан — бережно, как поднимают святыню, — и протянул его Сергею.

— Это тебе, воевода. За то, что ты сделал сегодня. Мы все видели. Ты вышел один против всей орды. Ты не побоялся. Ты убил их лучшего воина. — Голос его дрогнул, но он продолжил. — Я внук великого князя, но сегодня я понял: князем быть мало. Надо быть таким, как ты. Я хочу научиться. Научи меня. Научи всех нас. Мы будем твоими руками. Твоими мечами. Твоими стрелами.

Сергей смотрел и не знал что сказать. Слов не было, только эмоции, но показывать их он не привык. Не хотел. Не умел. Сейчас, глядя на юные, но уже тронутые смертью лица, на барабан, пробитый осколками, он думал о том, что, наверное, именно так и рождается армия. Из барабана, который не умолкает.

Он шагнул вперёд, взял Володю за плечо — осторожно, почти по-отцовски, — и сказал:

— Ты уже научился. Там, в каре. Ты держал строй, когда другие могли побежать. Ты бил в барабан, когда было страшно. Ты — воин, Володя. Настоящий воин.

Потом взял барабан — осторожно, будто боясь сломать, и повесил его себе на плечо.

Следом, когда Сергей стоял у восточного склона, глядя, как из груды тел вытаскивают погибшего в каре девятиэтажника — артиллериста из гражданских, невзрачного, тихого мужичка за пятьдесят, который ещё утром налаживал фитили и жаловался на поясницу, — к нему подошла ещё одна делегация.

На этот раз — из рыбацкого ополчения. Их было семеро. Все в грязи и крови, многие с перевязанными конечностями.

Главный у них — рослый, широкоплечий рыбак по имени Велимир, остановился в двух шагах от Сергея и долго ждал, пока тот обратит на него внимание, и, дождавшись, заговорил.

— Воевода. Мы пришли сказать тебе то, что должны были сказать ещё раньше. — Он переступил с ноги на ногу, и его товарищи за спиной замерли. — Мы не воины. Мы рыбаки. Наши отцы и деды держали сети, а не мечи. Когда мы пришли сюда, мы боялись. Боялись тебя, твоих людей, твоей крепости. Мы не понимали, кто вы и зачем вы здесь.

Он замолчал, подбирая слова, и провёл ладонью по лицу, стирая запёкшуюся кровь.

— Но сегодня мы видели. Мы всё видели. Ты вышел один против целого войска. Ты не прятался за стенами. Ты не посылал нас умирать вместо себя. Ты стоял там, впереди, и мы поняли: ты — не просто воевода. Ты — наш воевода.

Он обернулся на своих — те молча кивнули, кто-то вытер глаза рукавом, — и снова повернулся к Сергею.

— Мы слышали о твоих чудесах. Мы видели твой огонь и твой гром. Но сегодня мы поняли главное: не в огне сила. Сила — в духе. В том, кто не бежит, когда страшно. Ты не побежал. И мы не побежим. Клянусь тебе, воевода, — он прижал кулак к груди, — я и мои люди, все, кто выжил сегодня, будем стоять за тебя. Не за крепость. Не за серебро. За тебя. Потому что ты — тот, кто спас наши семьи. Тот, кто дал нам землю и защиту. Тот, кто сегодня показал, что значит быть воином.

Сергей смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Этот день уже вывернул его наизнанку. Сначала Бабка, потом отроки, теперь эти — простые мужики, которые ещё вчера боялись собственной тени, а сегодня стояли под стрелами и не дрогнули. Он не знал, что им сказать. Он вообще не считал себя героем. Но они считали. И, наверное, в этом было что-то правильное.

Он шагнул вперёд, положил руку Велимиру на плечо.

— Вы больше не рыбаки. — сказал он тихо, но так чтобы слышали все. — Сегодня вы стали воинами. И я горд, что вы — со мной.

Когда они ушли, Сергей остался один. В голове гудело, мысли роились, как потревоженный улей, и он знал, что если сейчас поднимется в квартиру, то не уснёт — будет лежать, глядя в потолок, и прокручивать в голове одно и то же. Он не хотел этого. Поэтому пошёл туда, где полегла основная часть степняков.

Трофеи уже собирали — несколько десятков ополченцев деловито обходили павших, снимая с них кольчуги, шлемы, сапоги, пояса, вытаскивая из колчанов стрелы и складывая всё в кучи. Многие тела лежали уже обчищенные — серые, нагие, неестественно скрюченные. Смерть стёрла с их лиц злобу, оставив только пустоту.

Чуть поодаль, за полосой выжженной зажигалками травы, стояли телеги и двое мужиков грузили на неё тела.

Сергей знал, куда их повезут. За дальний холм, к оврагу, где ещё месяц назад заложили новые селитряные ямы. Селитра из падали — способ древний, известный ещё алхимикам, но здесь, в десятом веке, поставленный на поток людьми цивилизованными и образованными. Трупы сваливали в неглубокие ямы, пересыпая слоями извести и земли. Сверху всё это накрывали ветками и засыпали дёрном, оставляя только вентиляционные отдушины. Суть была та же, но скорость, с какой зрела селитра, в разы больше. Вместо полугода — года обычным способом, месяц-два этим, специфическим. По сути, смерть, превращённая в смерть.

Жалости не было. Только расчёт. С каждого тела можно получить примерно полпроцента селитры от веса. Сотня трупов — это три пуда селитры с одной промывки. С пуда селитры — около тридцати килограммов пороха. Тридцать килограммов — это полсотни пушечных выстрелов. Сотня трупов — полторы сотни выстрелов. А здесь их, наверное, раз в пять, а то и шесть больше.

Он поймал себя на этих мыслях и замер. Раньше он относился к происходящему словно со стороны. Да, он воевал, убивал, принимал решения. Но где-то глубоко внутри всё это казалось чем-то не совсем настоящим. Второй шанс. Новая жизнь. Как будто он смотрел фильм. Интересный, страшный, захватывающий, но фильм.

Теперь — нет.

Теперь в кроватке за бетонными стенами спал самый главный в его жизни человек. Маленький, тёплый, беззащитный комочек, который не знал, что сегодня его отец убил десятки людей. И ради него Сергей был готов убить ещё. Сотни. Тысячи. Превратить в порох каждого, кто посмеет подойти к этим стенам. Без колебаний. Без жалости. Без «человечности», которую он, казалось, ещё вчера в себе носил.

В нём что-то перевернулось. Какая-то важная деталь внутри встала на место — или, наоборот, выпала. И он не знал, хорошо это или всё-таки плохо. Знал только, что теперь это так. Что обратной дороги нет. Что он больше не гость в этом мире. Он — его часть. И он будет защищать свою часть до последнего. Любой ценой. Любой кровью. Чужой. Своей. Неважно.

Так прошёл этот день, а за ним ещё один — в тех же заботах и проблемах.