Первое, что пришло в голову, — машины, что стояли укрытые чехлами перед подъездом. Их старались не трогать. Сняли пока только генераторы да кое-что по мелочи. Но теперь он смотрел на них иначе.

Если снять колёса и приспособить на лафеты, можно так оборудовать восемь пушек. А если сами машины переделать под повозки, то и вовсе хорошо получится. Для чего их беречь? Всё равно стоят без дела, ржавеют потихоньку. А так красота была бы. Не на этих хреновинах трястись, а мягонько передвигаться, с комфортом.

Он даже глаза прикрыл, представляя.

Или всё же это распыление? Ведь им сначала надо закрепиться на Змеином и поднять Белгород. Не будут ли такие нагрузки чересчур? Сам принять решение такого уровня он не мог. Одно дело — убрать насущную угрозу с помощью Владимира, и совсем другое — обещать помощь в кампании такого масштаба.

Так, размышляя под мерный цокот копыт и скрип телеги, он уснул, и проснулся уже только вечером, когда впереди показались первые дымы Белгорода.

В город заходили уже на закате, и в сумеречном свете он выглядел особенно убого. Земля под ногами была перемешана с навозом и гнилой соломой. Кое-где в ней стояли лужи, подёрнутые радужной плёнкой, и от них тянуло тухлым. Вросшие в землю по самые окна дома, смотрели на дорогу слепыми глазницами бычьих пузырей.

Низенькие заборы стояли косо, подпирая друг друга, как пьяные. Брёвна в них были трухлявые, изъеденные жучком, с вывалившимися сучками. Над крышами вился сизый дым от кизячных печей — едкий, с кислым запахом горелого навоза.

Люди жались к заборам и воротам, выглядывали из-за плетней, но не выходили. Встречали войско боязливо и почтительно, совсем не как освободителей, а скорее как очередных чужаков, непонятно чего от которых ждать. Мужики снимали шапки и робко кланялись, будто ожидали удара и одновременно не хотели показать страха. Бабы прятали лица в платки, прижимали к себе детей, глядящих на воинов так как смотрят щенки, которых уже били, но ещё не убили.

Двое стариков стояли у ворот, опираясь на кривые палки. У одного не было глаза, у другого тряслись руки, и он всё норовил перекреститься, но пальцы не слушались.

Сергею это было знакомо по чужим войнам из прошлой жизни. Он знал что так смотрят люди, у которых отняли всё, и дышат они ещё только потому, что смерть из брезгливости обходит их стороной.

Не задерживаясь, вои Сергея сразу грузились на корабли. Ночевать в городе было решительно негде, да и не хотелось оставаться на берегу, где воняло тухлятиной и навозом.

Даже самый грязный угол на драккаре казался чище и роднее, чем любой здешний дом. На палубе можно было вдохнуть полной грудью, снять доспех, пропотевшую рубаху, и наконец нормально вытянуть ноги. Поэтому люди и торопились.

Сергей тоже поддался общему настроению которое гнало людей прочь от этого берега. Но, оказавшись на флагмане, он вдруг поймал себя на том, что стоит у борта и неотрывно смотрит туда, где в сгущающейся тьме едва угадывался тот домишко что выделяли им под ночлег.

И что-то в нем екнуло. Да, он не мог прямо сейчас сделать жизнь горожан лучше. Не мог накормить всех, починить все крыши, не мог прогнать все беды. Зато мог помочь конкретно той женщине и её детям.

Он спустился в трюм, в отсек где складировали трофеи. Из общей кучи выбрал не самые шикарные, но вполне добротные доспехи. Кольчугу мелкого плетения с ровными кольцами. Поддоспешник из толстой холстины, вроде даже не ношенный. Почти новый шлем с наносником.

Меч выбирал дольше. Перебрал несколько клинков, пока не нашёл тот, что показался ему достойным. Щит взял круглый, окованный железом и почти не ржавый.

Выбрал рубаху, там же нашел штаны, кожаные ботинки — их взял с запасом, он не знал размера парня, но предполагал что это подросток.

Отдельно распорядился подобрать инструменты. Молоток, две стальных лопаты, пилу с хорошим зубом, пару топоров. Пока собирали, сам пошёл к тюкам с тканью. Выбрал несколько отрезов, сложил в отдельный свёрток.

Из своей заначки достал пару стальных иголок, завернул в холстину, сунул в карман. Еще взял пахнущую краской новороссийскую азбуку. Подумав, добавил книжку с картинками, из тех, что были приготовлены для одаривания знати.

Так же распорядился собрать провиант из расчета на месяц. Крупы, вяленое мясо, копчёное, мёд, соль, пакетик со специями.

Всё это бабкинцы погрузили в лодку и перевезли на берег вместе с Сергеем. У причала ему подвели пару низкорослых трофейных лошадок. Скарб из лодки перегрузили на них.

Сергей взял одну за повод, кивнул бабкинцам, и они молча двинулись через спящий город.

До нужного дома дошли быстро. Сергей постучал, и ему открыли. Пригнувшись, он зашел внутрь.

Хозяйка, Нежана, впустив гостя, отошла к печи, и застыла, вцепившись в передник. Дети жались по углам. Старший сын сидел у окна, и при появлении гостей вскочил, едва не опрокинув лавку. Это оказался мальчишка лет пятнадцати, худой, с острыми плечами и синяком на скуле.

Сергей поздоровался, и дождавшись несмелых ответов, приказал бабкинцам заносить поклажу.

Первым он одарил пацана, выкладывая доспехи на стол. Сначала положил кольчугу, потом поддоспешник, затем выложил шлем. Меч он передал в руки, щит так же лег на стол.

В глазах пацана Сергей видел смешанную с недоумением радость. Он держал в руках меч, не смея ни взгляд отвести, ни слово сказать. Только кадык дёргался, будто он пытался проглотить что-то твёрдое, застрявшее в горле.

— Примерь, — сказал Сергей и подтолкнул к нему кольчугу.

Парень вздрогнул, потом медленно положил меч на стол, и взялся за тускло поблескивающий в свете свечей ворот.

Сергей отвернулся, чтобы не смущать. Достал инструменты, разложил рядом: молоток, две лопаты, пила, два топора. Всё это тоже легло на стол, заняв последнее свободное место.

Потом огляделся, шагнул к лавке, и продолжил укладывать дары туда.

Сначала отрезы ткани: Лен, шерсть, и моток выделанной кожи. Мешок с провизией бабкинцы поставили у стены, Сергей доставать не стал, просто сказал что там еда, и что ее надо разобрать. Женщина смотрела молча, потом попыталась что-то сказать, но только прижала ладонь к губам.

Сергей не стал смущать хозяйку, достал из кармана иголки, протянул ей. Она приняла, и часто-часто закивала, благодаря.

Оставались книги. Как объяснить что это такое, Сергей не знал. Поэтому просто положил туда же на лавку, поверх рулона кожи.

Закончив с раздачей, задерживаться он не стал. Тем более хозяева словно языки проглотили. И Сергей, не сказав больше ни слова, повернулся и вышел в темноту.

А на улице его встретил князь.

Владимир стоял у забора, в окружении нескольких воев. Завидев Сергея, он вскинул руку, подозвал.

— Воевода! Иди сюда. Я тебя обыскался.

Сергей подошёл. Князь оглядел его с ног до головы, усмехнулся:

— Ты где пропадал?

— Дела были, — коротко ответил Сергей.

— Дела… — протянул Владимир. — Ну, раз дела, тогда пойдём. Совет собираю. Есть разговор.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал по дороге.

Сергей двинулся следом. Шли молча, город вокруг затихал, только изредка где-то взлаивала собака, да стук их шагов отдавался в пустых проулках.

Дом воеводы Ждана уже светился окнами. У ворот стояли двое из княжеских гридей, молча расступились, пропуская. Владимир первым взошёл на крыльцо, толкнул дверь, и на них пахнуло теплом и едой.

Внутри, в горнице, тонувшей в дрожащем свете множества свечей, было уже людно. Гуннар сидел у дальней стены, скрестив на груди руки, и глядел в одну точку перед собой. Артём развалился на лавке, вытянув ноги в пыльных сапогах. Командир конницы, седоусый, с неловко перевязанной рукой, тяжело дышал, поминутно отирая лоб рукавом. Ждан суетился у стола, поправлял миски, что-то переставлял. Ближники князя сидели в углу, перешёптываясь.

Стол ломился от еды. Жареное мясо, тёмное, с подгоревшей коркой, громоздилось на деревянных блюдах, истекая жиром; ломти хлеба, крупная соль в глиняной плошке, сыр, зелень, горшочки с кашей, кувшины с вином и квасом — всё это дымилось, источало густые запахи, от которых кружилась голова и подводило живот.