Леония была достаточно юна, чтобы замешательство не лишило ее очарования.
– Но я в самом деле благодарна, – сказала она. – Считаю, что он просто чудо, но не настолько блестящ, как кое-кто другой.
– Весьма любезно с вашей стороны, дитя мое, – приосанился мистер Кэмпион.
– Нет, я вовсе не про вас. – Леония сжала его руку. – Я говорила про другого – про Вдову. До чего же он смел, правда? Использовать свой адрес, заставить детектива петь песни и все такое… Потрясающе!
– Не делайте из него героя, – строго посмотрел на нее мистер Кэмпион.
– Почему?
– Потому что, дорогое мое юное чудовище, он жулик. И хоть какой-то интерес представляет лишь потому, что его пока не поймали. Рано или поздно ваш пожилой поклонник-суперинтендант посадит его под замок, и тогда он станет обычным осужденным, в ком нет ничего романтичного, уверяю вас.
Мисс Питерхаус-Вон покачала головой.
– Его не поймают, – заявила она. – А если даже и поймают, то, уж простите меня, это будет кто-то поумнее вас или мистера Оутса.
В Кэмпионе взыграла профессиональная гордость.
– На что готовы поспорить?
– На что хотите, – ответила Леония и тут же благоразумно добавила: – Не больше чем на два фунта.
– Наконец-то девочка научилась вести себя осторожнее! – рассмеялся мистер Кэмпион. – Возможно, не без моего влияния.
Они сменили тему, вспомнив о благотворительном утреннике накануне, где мисс Питерхаус-Вон выступила в роли Мудрости, а затем их беседа естественным путем перешла к самому важному событию, ожидавшемуся в семье Питерхаус-Вон, – крестинам Брайана Десмонда Питерхаус-Вона, племянника Леонии, сына ее старшего брата Десмонда Брайана, и крестного сына мистера Альберта Кэмпиона.
Именно новые обязанности крестного отца вынудили мистера Кэмпиона принять участие в еще одной изысканной церемонии несколько дней спустя после крестин и почти через три недели после того, как Леония сенсационным образом завоевала податливое сердце суперинтенданта Оутса.
Мистер Кэмпион пришел к мистеру Тистлдауну на Чиз-стрит, и они вдвоем благоговейно спустились в винный погреб.
Мистер Тистлдаун был человеком невысокого роста и почтенных лет со слегка вьющимися седыми волосами и сухопарой фигурой. Будучи главой небольшой, но известной фирмы «Тистлдаун, друг и сын, импорт вин с 1798 года», он крайне редко снисходил до личной беседы с любым клиентом моложе шестидесяти пяти, поскольку искренне верил, что только в этом возрасте представители рода хомо сапиенс достигали достаточной зрелости, чтобы считаться знатоками выдержанного вина.
Мистер Кэмпион, однако, был исключением. Мистер Тистлдаун до сих пор считал его хоть и мальчишкой, но подающим надежды. Визит клиента он воспринял со всей серьезностью, которой тот, по его мнению, заслуживал.
– Двенадцать дюжин портвейна для мистера Брайана Десмонда Питерхаус-Вона, – проговорил он, перекатывая слова на языке, будто те имели собственный вкус. – Посмотрим… Сейчас конец тридцать шестого года. Вино – урожая двадцать седьмого. Значит, когда вашему крестнику исполнится сорок – вряд ли он захочет пить его раньше? – его будет ждать отменный напиток пятидесятилетней выдержки.
Последовала долгая и довольно горячая дискуссия или, скорее, монолог, поскольку мистеру Кэмпиону хватало опыта, чтобы не высказывать своего мнения. Были во всех деталях обсуждены сравнительные достоинства марок «Крофт», «Тейлор», «Да Сильва», «Новаль» и «Фонсека», после чего мистер Кэмпион направился за своим наставником по священным туннелям, лично поставив свою печать на ящике «Тейлора» 1927 года.
Мистер Тистлдаун настаивал на условии, что мистер Питерхаус-Вон не должен иметь права распоряжаться своим винным наследством, пока ему не исполнится тридцать, в то время как мистер Кэмпион предпочитал более стандартный возраст – двадцать один год. В конце концов был достигнут компромисс в виде двадцати пяти лет, и оба джентльмена удалились в консультационный кабинет мистера Тистлдауна с видом людей, даровавших благо будущим поколениям.
Консультационный кабинет выглядел достаточно уютно. По сути, это была сложенная из бутылок беседка под сводом самого большого погреба, обстановку которой составляли стол и стулья из прочной корабельной древесины. Остановившись возле стола, мистер Тистлдаун поколебался. У него явно было что-то на уме, и Кэмпион, всегда считавший его не вполне человеком, а чем-то вроде ходячей бутылочки портвейна, сразу же заинтересовался.
Наконец старик облегчился от бремени, произнеся короткую речь.
– Нужно достаточно пожить на этом свете, чтобы по достоинству оценить портвейн или кларет, – сказал он, – но крепкие напитки явно подпадают под другую категорию. Некоторые могут прожить сто лет, так и не осознав тонких различий между сортами лучшего рома. Чтобы оценить крепкий напиток, нужно родиться с определенным вкусом. Мистер Кэмпион, не попробуете ли для меня бренди?
Его слова застигли гостя врасплох. Будучи всегда скромным по натуре, он не претендовал на роль знатока, о чем прямо и сказал.
– Не знаю… – Мистер Тистлдаун с серьезным видом посмотрел на него. – Я наблюдаю за вашими вкусами уже несколько лет и склонен отнести вас к числу немногих по-настоящему сведущих молодых людей. Погодите минуту.
Он вышел, и через дверь беседки мистер Кэмпион увидел, как тот совещается с покрытым паутиной самым старым из похожих на троглодитов созданий, скрывавшихся в глубинах погребов.
Несмотря ни на что, весьма польщенный собой, Кэмпион откинулся на спинку стула, ожидая дальнейшего развития событий. Наконец появился один из мирмидонцев помоложе, лет пятидесяти или около того, неся поднос и небольшой набор пузатых бокалов. За ним следовал еще один, постарше, с двумя бутылками, а замыкал процессию сам мистер Тистлдаун с чем-то накрытым большим шелковым платком. Лишь когда они остались вдвоем, он сдернул платок, под которым обнаружилась наполовину заполненная бутылка с новой пробкой и без этикетки. Он поднял ее к свету, и мистер Кэмпион увидел, что жидкость внутри имеет цвет настоящего темного янтаря.
Все так же, будто совершая некий торжественный ритуал, мистер Тистлдаун тщательно протер бокал, налил в него не больше столовой ложки напитка и протянул его клиенту.
Чувствуя себя так, будто на кону стояла его честь, Кэмпион согрел бокал в ладони, интеллигентно принюхался и наконец позволил капле спиртного коснуться языка.
Мистер Тистлдаун не сводил с него пристального взгляда. Кэмпион попробовал еще, снова вдохнул аромат и наконец, поставив бокал, улыбнулся.
– Могу ошибаться, – произнес он, – но на вкус это настоящий «Маккей».
Мистер Тистлдаун сдвинул брови, будто услышал нечто вульгарное, но, судя по тут же возникшей на лице странной смеси радости и замешательства, похоже, ответ его удовлетворил.
– Я записал этот бренди как «Шампань Файн» тысяча восемьсот тридцать пятого года, – поведал он. – Возможно, в нем нет превосходной нежности настоящего «Наполеона» – но это отменный, воистину отменный бренди! Третий, лучший из всех, что я пробовал в своей жизни. И это, скажу я вам, мистер Кэмпион, крайне необычная история… – Мистер Тистлдаун помедлил, напомнив сидящего на краю стола старого белого какаду. – Могу я вам довериться? – наконец осторожно спросил он. – Как и многие другие проникшиеся к вам доверием, я полагаю? Простите, что я так выразился.
– Я унесу вашу тайну с собой в могилу, – улыбнулся Кэмпион. – Буду только рад, если смогу чем-то помочь.
Мистер Тистлдаун, облегченно вздохнув, стал почти похожим на человека.
– Эту странную бутылку прислали мне не так давно, – начал он. – При ней было письмо от человека по имени Жервез Папулос; вряд ли вы о нем слышали, но он написал несколько лет назад прекрасную монографию о бренди, весьма ценимую знатоками. У меня была мысль, что он ведет жизнь отшельника где-то в Шотландии, но, похоже, я ошибался. Суть в том, что, когда я получил это письмо с адреса на Хафмун-стрит, я сразу же узнал имя отправителя. В письме крайне вежливо спрашивалось, не против ли я высказать свое экспертное мнение о возрасте и качестве приложенного образца. – Мистер Тистлдаун едва заметно улыбнулся и продолжил: – Пожалуй, я был слегка польщен – все-таки ко мне обращался весьма известный авторитет. Так или иначе, я провел обычные анализы, продегустировав и сравнив с самым старым и лучшим из имевшегося у нас. У нас есть несколько бутылок восемьсот сорок восьмого года и одна или две тридцать пятого. Проделав тщательное сравнение, я в конце концов решил, что образец – бренди восемьсот тридцать пятого года, но не того же купажа, что наш. Я написал ему, что не могу ничего обещать, но сообщил свое мнение как есть, добавив имевшиеся у меня обоснования. – Голос мистера Тистлдауна сорвался, лицо помрачнело. – В ответ я получил письмо с благодарностью и вопросом, не хотел бы я рассмотреть возможность заключения договора, по которому смог бы покупать точно такой же напиток в любом желаемом количестве по цене сто двадцать шиллингов за дюжину, за вычетом налогов – или, иными словами, по десять шиллингов за бутылку.
