– Возможно, это был не Донован, – предположила я, получив в ответ на свою дерзость полный сожаления взгляд.

– Это единственный точно известный мне факт, – тяжело проговорил инспектор. – Я знаю Донована. Он один из немногих английских гангстеров, кто носит оружие. Он также пять лет пробыл в нью-йоркской банде до отмены сухого закона и, к несчастью, склонен к запоям. После каждого запоя у него начинается период черной депрессии, когда бандит способен на что угодно. Джонни Гилчик в свое время был в банде Донована, и, когда Джонни влюбился в Джозефину, он выдал банду полиции, что стало для Донована еще бóльшим оскорблением. – Оутс усмехнулся. – Донован рано или поздно разделался бы с Джонни. Это был лишь вопрос времени. Подобного исхода ожидали и вся банда, и вся округа. Донован открыто заявил, что следующий раз, когда Джонни появится в кафе, станет для него последним. Джонни заглянул туда вчера вечером, но перепуганная девушка велела ему поскорее убираться подальше, и в конце концов он вышел из тупика, свернул за угол и направился по улице. И тут его застрелил Донован. Иного быть не может, Кэмпион. Доктора говорят, что смерть наступила практически мгновенно. Джонни Гилчик и трех шагов не мог пройти с той пулей в спине. Что касается оружия – не менее очевидно, что оно принадлежало Доновану. Пока что мы не выяснили, какое именно, но нам известно, что у него имелся пистолет подобного типа. Дело ясное и простое – если бы мы только знали, где находился Донован, когда стрелял.

Мистер Кэмпион поднял глаза, задумчиво глядя из-под очков.

– Девушка, как ты говоришь, подтвердила алиби Донована? – спросил он.

– Вроде того, – пожал плечами Оутс. – Она горячо утверждала, что тот все время был в комнате наверху и ни разу оттуда не выходил. Даже под страхом смерти она не изменила бы свои показания – клялась жизнью и все такое прочее. В любом случае это ничего не значило, но мне было прискорбно это слышать, когда ее дружок еще не успел остыть. Естественно, она покрывала банду, и, вероятно, у нее для этого имелись все причины. И все же я испытал сильное разочарование, когда она по своей охоте, до того как ее спросили, сообщила про алиби.

– А, так она сообщила сама? – заинтересовался Кэмпион.

Оутс кивнул, выразительно блеснув маленькими серыми глазками.

– Прямо-таки навязала нам свои показания. Примчалась в полицейский участок и выложила все как на духу с таким видом, будто совершала благое дело. Обычно я не слишком брезглив, но, должен тебе сказать, мне стало слегка противно. Если честно, я высказал все, что о ней думаю, а потом предложил ей пойти и взглянуть на труп.

– Не слишком любезно с твоей стороны, – мягко заметил мистер Кэмпион. – И что она?

– Ударилась в слезы, как это обычно с ними бывает, – раздраженно бросил Оутс. – В любом случае нас мало волнует поведение девиц вроде Джозефины. Она спасала собственную шкуру. Не прояви она подобного энтузиазма, я бы ее простил. Нам важен Донован. Где был Донован, когда стрелял?

Внезапно раздалась пронзительная трель телефонного звонка, и Оутс, словно извиняясь, взглянул на меня.

– Боюсь, это по мою душу, – сказал он. – Я оставил номер сержанту. Вы не против?

Он снял трубку, послушал, и выражение его лица изменилось. Мы наблюдали за ним с нескрываемым интересом.

– Вот как? – бесстрастно произнес инспектор после долгой паузы. – В самом деле? Что ж, это ведь в любом случае не важно?.. И все-таки зачем она это сделала?.. Что?.. Полагаю, да… Да?.. В самом деле?

Похоже, его ошеломило услышанное на другом конце провода, явно оказавшееся важнее всего сказанного раньше.

– Вы уверены?.. Точно?.. Что?

Бубнивший в трубке далекий голос что-то поспешно объяснял, вызывая все большее раздражение инспектора.

– Ладно-ладно, – наконец бросил Оутс. – Я дурак… Все мы дураки… Пусть будет по-вашему, черт бы вас побрал!

На этой грубой реплике он бросил трубку.

– Алиби остается в силе? – подал голос мистер Кэмпион.

– Да, – проворчал инспектор. – Несколько типографских рабочих, бывших внизу, клянутся, что Донован за весь вечер не проходил через заведение. Они вполне здравомыслящие люди и надежные свидетели. И тем не менее Джонни застрелил Донован. Я в этом уверен. Насколько я могу судить, он стрелял из-за бетонного угла склада пианино. – Оутс рассерженно повернулся к Кэмпиону. – Можешь это объяснить?

– Знаешь… – Мистер Кэмпион слегка смущенно откашлялся. – Мне только что пришли в голову две мысли.

– Тогда выкладывай. – Инспектор закурил сигарету и утер лицо. – Давай, я не гордый.

Мистер Кэмпион снова кашлянул.

– Ну… гм… во-первых, жара, – в немалом замешательстве проговорил он. – И во-вторых, одна из тех ваших стен.

Инспектор негромко выругался, но тут же извинился.

– Завидую тому, кто смог бы забыть ту жару, – сказал он. – А что там насчет стены?

Мистер Кэмпион с несколько виноватым видом склонился над нарисованной на досках схемой.

– Вот угол склада, – показал он, – а вот ящик с песком. Здесь, правее, – фонарный столб, где нашли Джонни Гилчика. Дальше, направо, – констебль с Невер-стрит, осматривающий внутренний двор и временно отсутствующий на месте преступления, а налево, по другую сторону от входа в Коул-корт, еще один констебль, с Филлис-корт. Можно считать, что… гм… условия задачи ограничиваются четырьмя непроходимыми стенами – двумя бетонными стенами и двумя полицейскими. – Поколебавшись, Кэмпион робко взглянул на инспектора. – Когда полицейский перестает быть преградой, Станислаус? Как раз на такой жаре… тебе не кажется?

Оутс, прищурившись, уставился на Кэмпиона.

– Черт побери! – вырвалось у него. – Черт побери, Кэмпион, похоже, ты прав. Я так и знал, что речь идет о чем-то настолько простом, что оно у меня прямо под носом.

Оба встали рядом, глядя на схему. Нагнувшись, Оутс поставил мелом крест у входа в тупик.

– Это тот фонарный столб, – сказал он. – Дай мне телефон. Погоди, пока я переговорю с тем парнем.

Пока он вел оживленную беседу, я потребовала объяснений от мистера Кэмпиона, и он наконец их дал, как обычно с извиняющимся видом.

– Ну, в общем, – сказал он, – вон там ящик с песком, который отмечает границу между двумя полицейскими участками. Полицейский А, крайне уставший и измученный зноем, видит, как какой-то человек падает в обморок от жары под фонарным столбом на его территории. Человек этот достаточно тщедушен, и полицейскому А приходит в голову мысль перетащить его к следующему фонарному столбу по другую сторону от ящика с песком, где тот автоматически перейдет под ответственность полицейского Б, который уже идет в эту сторону. Полицейский А совершает желаемое и стоит, склонившись над неподвижным телом, когда подходит его коллега. Поскольку полицейский А ничего не знает о пулевом ранении, вход в тупик, откуда хорошо видна комната на втором этаже кафе, не имеет для него ни малейшего значения. Сегодня же, когда он наверняка понял всю важность этого факта, он, очевидно, предпочитает придержать язык за зубами.

Оутс вернулся от телефона с торжествующим видом.

– Первый полицейский взял сегодня утром отпуск, – объявил он. – Ишь, тертый калач! Наверняка понял, что парень мертв, решил, что это из-за жары, и не хотел, чтобы его самого таскали на допросы. Странно, что я с самого начала этого не сообразил.

Какое-то время мы молчали.

– А… девушка? – наконец спросила я.

Инспектор нахмурился, и на его лице промелькнула гримаса сожаления.

– Девушку жаль, – ответил он. – Естественно, это, скорее всего, был несчастный случай. Наш человек, который все видел, сказал, что точно не знает.

Я уставилась на него, и он поспешно объяснил:

– Мой сержант, звонивший насчет алиби, рассказал мне подробности. Когда Джозефина переходила улицу после того, как побывала сегодня утром в морге, она шагнула под автобус… Да, все случилось мгновенно. – Он покачал головой, словно испытывая неловкость. – Она думала, что совершает некий жест, когда прибежала в участок. Бандиты, видимо, велели ей поклясться, что в комнате наверху никого не было, – вероятно, это было первое, что пришло им в голову, пока они не поняли, какая им выпала удача. Так что, когда она прибежала к нам, она, скорее всего, полагала, что рискует жизнью, выдавая убийцу ее Джонни, в то время как на самом деле попросту обеспечила ему алиби… Странно, как порой складывается, да? – Он с любовью взглянул на Кэмпиона. – Все потому, что ты не забиваешь себе мозги человеческим фактором и оттого так быстро соображаешь. Мыслишь обо всем в категориях А и Б. В том-то и вся разница.