Ранние выпуски вечерних газет принесли известие об убийстве. Я прочитала о нем около трех часов следующего дня. Мозг с трудом воспринимал подробности, веки слипались, и отпечатанные слова казались далекими и никак не связанными с реальностью.
То была вполне простая история, или так мне показалось. Прочитав заметку, я передала газету измученному жарой Альберту Кэмпиону, который заглянул на обед и теперь тихо сидел в углу, моргая из-под очков.
Газеты называли это убийство «Делом о стрельбе в Коул-корте», и факты выглядели крайне незатейливо.
В час ночи, когда Вакейшен-стрит, пропахшая знойными испарениями, была почти пустынна, патрульный полицейский увидел, как какой-то мужчина споткнулся и упал на мостовую. Поскольку все мысли констебля занимала ужасающая ночная жара, вполне естественно, что он воспринял случившееся как обычный обморок и, расстегнув незнакомцу воротник, вызвал «скорую».
Однако, когда прибыли врачи, оказалось, что мужчина мертв, и тело отвезли в морг, где обнаружилось, что причиной смерти стала пуля, вошедшая точно между лопаток. Пуля проделала небольшое отверстие и, пробив левое легкое и зацепив сердце, в конце концов застряла в грудной клетке.
В связи с вышеупомянутым, а также тем фактом, что констебль не слышал никаких необычных звуков, разумно было предполагать, что выстрел был сделан с небольшого расстояния из оружия с глушителем.
Мистер Кэмпион проявил к случившемуся лишь вежливый интерес. День был определенно жаркий, и история в газете не выглядела особо оригинальной или волнующей. Он сидел на полу, вытянув перед собой длинные ноги, и терпеливо читал заметку.
– Кто-то, так или иначе, умер, – наконец проговорил он и, помедлив, добавил: – Бедняга. Из огня да в полымя… Господи, да там само место к подобному располагает. Ты когда-нибудь бывала на Вакейшен-стрит, Марджери?
Я не ответила, размышляя над тем, как странно, что всеобщий раздражитель вроде жары способен внезапно придать десяткам ситуаций, возникающих повсюду в большом городе, почти личный характер. Мне вдруг стало отчаянно жаль застреленного, кем бы тот ни был.
О реальной подоплеке описанного в газетной колонке нам рассказал Станислаус Оутс, который, разыскивая Кэмпиона, заглянул ко мне вскоре после четырех. Тогда он был старшим инспектором-детективом, и у него только начинала появляться привычка обсуждать свои проблемы с бледным молодым человеком в очках в роговой оправе. У них были странные отношения, вовсе не умного любителя и скромного полицейского – скорее, раздражительного и воинственного полицейского, который пытается выместить злость на безобидном и дружелюбном представителе общественности.
На этот раз Оутс пребывал в полном замешательстве.
– Преступление как раз в твоем вкусе, – коротко сообщил он Кэмпиону, садясь. – Оно вообще из области фантастики.
Помедлив, он объяснил, что имеет в виду, предварительно успокоив свою совесть замечанием, что не его дело обсуждать случившееся, и в высшей степени нелогично извинился, оправдавшись жарой.
– Низкопробное убийство, – оживленно продолжил он. – По сути, бандитская разборка. Скорее всего, вряд ли интересное для любителей уголовной романтики. Однако оно задело меня сразу в двух отношениях: во-первых, человек, застреливший того парня, просто не мог этого сделать, а во-вторых, потому что я ошибся насчет девушки. Они столь типичны, эти девицы, что даже на пресловутое исключение из правил рассчитывать не приходится. – Он вздохнул, будто воистину опечаленный этим обстоятельством.
Мы выслушали историю Джозефины, сидя в невыносимо жаркой квартире, и, хотя я не видела эту девушку ни тогда, ни после, я никогда не забуду, как мы, тяжело дыша, слушали инспектора.
По словам Оутса, она была девушкой Донована, и Станислаус описал ее нам так: стройная, плоскогрудая, с черными волосами и с глазами русской мадонны на нежном личике. Она носила кружевные блузки с золотым орнаментом, а также цепочки, крестики и хрупкие броши, для надежности закрепленные позолоченными английскими булавками.
– Ей было всего двадцать, – сказал Оутс и загадочно добавил, что мог бы поспорить и был бы прав, что нет большего дурака, чем старый.
Он продолжил рассказывать про Донована, который, похоже, провел десять лет из своих тридцати пяти в тюрьме. Инспектор, судя по всему, не стал из-за этого думать о нем хуже – просто поместил его в определенную категорию в своем мозгу, и только.
– Грабеж с применением насилия, – сказал он, махнув рукой, и удовлетворенно улыбнулся, будто это все объясняло. – Джозефине было шестнадцать, когда он ее нашел, и с тех пор по его милости она пребывала в настоящем аду.
Пока мы еще не утратили интерес, он упомянул Джонни Гилчика – того самого, которого застрелили.
Оутс, никогда не отличавшийся особой сентиментальностью сверх той, которую требовали обстоятельства, позволил себе откровенно высказаться по поводу Джозефины и Джонни Гилчика. Он сказал, что у них была любовь – внезапная и до боли нелепая, и признался, что впечатлен ею.
– У меня когда-то была тетушка, которая любила рассуждать про Настоящее Чувство, – пустился в объяснения он. – И мне это казалось полнейшей глупостью, но, после того как я познакомился с историей этих двух изначально самых заурядных молодых людей, узнал, как они встретились и воспылали неземной любовью друг к другу, слившись в итоге в единую пламенную сущность, я обнаружил, что разделяю тетино мнение, хотя и не одобряю саму формулировку.
Он сделал паузу, и на его гладком с нездоровым цветом кожи лице появилась обескураживающая улыбка.
– Так или иначе, мы оба ошибались, – пробормотал он, – моя тетя и я. Джозефина подвела своего Джонни, как и следовало ожидать, а после того, как с ним случилось то, что случилось, и он оказался в морге, где ему самое место, она совершила клятвопреступление в отношении своей бессмертной души, подтвердив под присягой алиби его убийцы. Суть не в том, что ее свидетельство что-то значило. Это к делу не относится. Остается фактом, что она воистину сделала все, что могла. Можешь считать меня сентиментальным, но меня такой итог вгоняет в тоску. Я думал, что она искренняя девушка, но ошибся.
Мистер Кэмпион слегка пошевелился.
– Можно поподробнее? – мягко спросил он. – Мы видели только вечернюю газету, но пользы от нее немного.
– Если честно, факты сбивают с толку, – сердито уставился на него Оутс. – Где-то должна быть некая зацепка. Нечто настолько простое, что я полностью его упустил. Собственно, потому я к тебе и пришел. Подумал, что, возможно, ты согласишься сходить и взглянуть на место преступления. Как тебе?
Никто не двинулся с места – настолько было жарко. Наконец инспектор взял кусок мела и набросал грубую схему прямо на голых досках деревянного сиденья.
– Это Вакейшен-стрит, – пояснил он, проводя мелом вдоль трещины. – Бóльшая ее часть, где расположены почти все оптовые склады. А здесь – ящик для песка, который отмечает границу между двумя полицейскими участками. Возьмем его за точку отсчета. Вот тут, на десять ярдов левее, вход в Коул-корт – тупик, образованный двумя стенами складских зданий и кафе в дальнем конце. Кафе – вполне законное предприятие, открытое всю ночь и обслуживающее рабочих двух крупных типографий, расположенных дальше по улице. Но оно также является своего рода неофициальной штаб-квартирой банды Донована. Джозефина сидит внизу за столом и следит за дверью. Одному Богу ведомо, в какие часы девица работает. Такое впечатление, будто она там постоянно.
Он ненадолго замолчал, и мне вспомнилась только что пережитая знойная ночь. Я представила себе сидящую в душном заведении девушку с маленькой грудью и большими черными глазами.
– Итак, далее, – продолжил инспектор. – В кафе есть комната наверху, на втором этаже. Именно там наш друг Донован провел бóльшую часть вечера. Полагаю, с ним была компания друзей, и со временем мы всех их отыщем. – Он склонился над схемой. – Джонни Гилчик умер вот здесь. – Он сделал пометку примерно в фут в поперечнике недалеко от обозначения ящика с песком. – Полицейский А стоял на улице, и он увидел, как Гилчик остановился под фонарем, пошатнулся и упал. Полицейский позвонил констеблю с противоположного участка, и они вместе вызвали «скорую». Ничего необычного. Есть лишь одна сложность. Где был Донован, когда стрелял? Не забывай, на улице тогда находились двое полицейских. В момент выстрела один из них, с Невер-стрит (полицейский Б), обходил складской двор, но другой, с Филлис-корт (полицейский А), был на месте и не дальше чем в сорока ярдах, и именно он увидел, как упал Джонни Гилчик, хотя выстрела не слышал. Говорю тебе, Кэмпион, на всей улице просто негде укрыться. Как Донован вышел из кафе, где он встал, сумев выстрелить Джонни точно в спину, и как он вернулся назад незамеченным? С обоих сторон тупика – сплошные бетонные стены складов, сзади кафе никак не обойти. Не мог он и по крышам перебраться. Склады возвышаются над кафе, будто лайнеры над буксиром. Если бы он вышел на улицу, кто-то из полицейских наверняка должен был его заметить. Как он сумел?
