Сьютейн закрыл лицо тыльной стороной ладони. Жест получился не драматический, а скорее балетный, но при этом странно выразительный.

– И другие люди… – сказал он. – Господи, те, другие, на станции…

Солнце уже опустилось за дом, и на ступени легла тень. Линда с Туфелькой скрылись из виду. На лужайке за кухней было тихо, а Ив в гамаке как будто задремала.

В тишине до них долетали легкие ласкающие звуки музыки, и нежная мелодия ненавязчиво намекала на что-то памяти. Это произведение не было новым, в отличие от других. И Кэмпион живо вспомнил свой первый приезд в Белые Стены. Вспомнил он и название песни – «Девушка-кувшинка». Тогда Хлоя – лицо у нее раскраснелось, светло-зеленые глаза сияли – уселась рядом с недовольным Мерсером и бросала на смущенного композитора лукавые взгляды. Кэмпион ясно увидел эту сцену: Хлоя играет песню от начала до конца, с тупой настойчивостью акцентируя фразы. Сейчас Мерсер исполнял песню точно так же; он словно пародировал Хлою.

Мелодия подвигла сыщика на дальнейшие воспоминания. Кэмпион вернулся в свои студенческие дни: вот он сидит в обшарпанном кафе где-то на задворках Кембриджа у окна, закрытого тонкой зеленой занавеской, а из жуткого граммофона льется голос какого-то третьеразрядного певуна:

Он вдруг выпрямился: до него дошел смысл виршей. Таким образом Хлоя приглашала на свидание. За целый день ей не удалось ни передать записку, ни поговорить, как она, надо полагать, надеялась. Свидание было назначено именно тогда, прямо у него под носом. Стало понятно, почему Хлоя так настойчиво выделяла некоторые фразы. Когда этот кусочек головоломки лег на место, разум у Кэмпиона всколыхнулся. В него ворвалась новая мысль. Сьютейна там не было! Он репетировал в холле. Кэмпион не видел его до самого ланча.

Сыщик замер, глаза его пристально смотрели куда-то вдаль, а в мозгу все перевернулось. Это чисто физическое ощущение было сравнимо с ситуацией, когда ждешь в метро поезда, а он вдруг появляется из другого туннеля, и сознание тут же перестраивается и мгновенно меняет местами западное и восточное направления.

В то воскресенье в комнате находились также Ив и Носок, но Хлоя играла исключительно для Мерсера.

И Кэмпион увидел всю картину по-новому.

Сквайр Мерсер.

Мерсер, который никогда не принимал в расчет никого, кроме самого себя, причем не только вообще, но даже в самых малых частностях. Мерсер, который искренне считает себя самой значительной личностью и которого друзья терпят и поддерживают из-за его таланта.

Мерсер, обладающий особым складом ума, наделенный изобретательностью, но не воображением и потому неспособный оценить всю смертоносность и всю нелепость затеи с гранатой в велосипедной фаре, затеи до смешного нехитрой, но притом страшно действенной, подобно простому рецепту печально известного мистера Смита[237], топившего своих жен в облезлых ваннах дешевых меблирашек.

Мерсер, которого не слишком обеспокоила новость о том, что в результате страшного взрыва погибли и другие люди, поскольку случилось это не у него на глазах, а милях в двадцати.

Кэмпион, сжав ладонями голову, наклонился вперед. Мысли у него прояснились. Ему казалось, что он думает очень медленно.

Сразу после известия о трагедии в Борбридже Мерсер принял чрезмерную дозу хинина. Произошло – то есть он так сказал – отравление. Причем в данном случае о состоянии пациента доктор может судить в основном с его слов – ухудшение зрения и слуха, дрожь, головная боль. Человек, который боится, что во время допроса могут подвести нервы, с легкостью изобразит подобные симптомы.

Кэмпион снова вернулся мыслями к той ночи, когда умерла Хлоя. Мерсер был в малом музыкальном зале с открытым окном. Это практически его комната. Он, несомненно, пользовался ею чаще, чем кто-либо другой. Кэмпион помнил, как без труда выбрался через это окно, когда проводил эксперимент с гирями. Помнил и упругий дерн, и тропу, ведущую прямо к озеру. Можно хоть десять раз вылезти и залезть в окно, и никто не увидит.

Потом он вспомнил о Кюммере. Кюммер приехал в Лондон и поселился в маленьком отеле в районе Виктория. Предполагалось, что он прожил там некоторое время, но, возможно, он приехал недавно.

Поскольку отравление Мерсера было фикцией, то зачем бы ему ехать в Лондон к врачу? А если он поехал к Кюммеру? Мерсер не умеет или не желает водить машину, но ему известно, где стоит машина Носка.

Если предположение Йео верно, то Мерсер показал Кюммеру, где стоит машина, и попросил отвезти его домой, в коттедж в Белых Стенах. Сидел рядом, дожидаясь подходящего момента, и тогда накинул Кюммеру на голову плед и ударил гаечным ключом, бывшим в машине. Вышиб ему мозги, войдя от страха в исступление, – ведь сам по себе он человек не свирепый.

Затем Кэмпион вспомнил осторожные намеки суперинтенданта в телефонном разговоре. Он говорил о «детской уловке» Носка. Видимо, убив Кюммера, Мерсер откатил машину на обочину, дошел до станции и там дождался своего шофера, который, естественно, решил, что хозяин, как обычно, приехал последним поездом.

После смерти Хлои Мерсер уехал в Париж, а велосипед уже тогда был в доме, и Конрад уже высказал свои угрозы. От Парижа до Вены всего несколько часов на самолете. Все убийства были совершены очень небрежно. Как заметил Йео, убийца, вероятно, не видел опасности разоблачения. Такие преступления мог совершить тот, кто считается божком в своем небольшом кругу. А кто здесь божок? Не Сьютейн – он труженик, и у него столько обязанностей, что ему самому страшно, – а Мерсер, с которым носятся и нянчатся и от всего оберегают, и он так о себе возомнил, что утратил связь с реальностью.

Кэмпион поднялся на ноги. Только теперь до него полностью дошел смысл того, что передал ему суперинтендант по просьбе Йео. Йео узнал правду и ошибочно предполагает, будто он, Кэмпион, знал ее с самого начала. Хлоя вышла замуж за Мерсера, и их расставание вдохновило его на создание удивительно проникновенной мелодии. В записной книжке Кюммера было имя Мерсера, и оно же – в свидетельстве о браке.

Облегчение, которое испытал Кэмпион, силой было подобно взрыву. Оно обволокло его, расслабило и утешило, словно крик из детства: «Это все неправда, это все приснилось!» Он свободен! Груз упал. Сьютейн – не убийца. Линда, Сара, Носок, Ив и театральная труппа, вся их милая пляшущая братия, – все, казалось, уже было на краю пропасти, но теперь – спасено. Какая счастливая ошибка. Это – неправда!

Кэмпион помедлил. Через окутавшее его теплое и легкое облако пробилось бренчанье рояля. Оно принесло ему еще одно воспоминание, и у него едва не остановилось сердце.

Концы не сходились.

Имелось некое обстоятельство, из-за которого Кэмпион с самого начала исключил композитора из списка подозреваемых. На время Хлоиной смерти у Мерсера было алиби. Весь вечер он играл, и его слушал единственный человек, чье свидетельство в столь жизненно важном вопросе Кэмпион мог принять безоговорочно, – дядя Уильям – небезупречный, но и неподкупный, не святой, но чистый, как летний полдень.

Кэмпион медленно прошел по террасе и остановился у большого окна. В глубине комнаты виднелась над роялем неопрятная шевелюра Мерсера. Взгляд сыщика пробежал дальше, и у него перехватило дыхание.

В глубоком кресле, рядом с которым стоял пустой графин, покоился, скрестив короткие ножки и сложив на животе ручки, небезупречный дядя Уильям; лицо у него было красное, и спал он сном хорошо подвыпившего праведника.

Вероятно, стадо бизонов, пробеги оно по гостиной, могло бы его разбудить, но ничто другое в ближайший час не нарушило бы этого пьяного покоя.