– Можете даже на него посмотреть. – Йео был сама любезность. Репутацию человека упорного он заработал тяжким трудом. – Я отсюда поеду к нему. Как думаете, кто он? Не кто иной, как Бьют Зигфрид.

– Серьезно? – В последний раз Кэмпион слышал это запоминающееся имя еще в детстве. – Учитель танцев?

– Старая перечница собственной персоной, – без всякого уважения подтвердил инспектор. – Теперь, кстати, обучает балету. Прямо цветок засушенный. Блест выудил у него признание, что приглашения написал он. Не знаю, каким образом. Да и знать не хочу. Применяй я такие методы, как некоторые частные сыщики, меня бы вышибли из полиции. Блест не смог подняться выше дивизионного инспектора. Слишком уж бедовый. Но зато управился со стариной Бьютом. Мистер Зигфрид написал Сьютейну письмо с извинениями за «возможно, неудачную, но всего лишь шутку». Блест говорит, Сьютейн принял извинения. А что ему еще оставалось в подобных обстоятельствах? От столь дурацкой выходки кто угодно разозлится… Хотя не до такой степени, чтобы убивать, – добавил Йео и, склонив голову набок, посмотрел на Кэмпиона, словно терьер на мышиную норку.

После этого разговора мистер Кэмпион сопроводил инспектора в студию на Кавендиш-сквер, поскольку желал поддерживать с полицией хорошие отношения ничуть не меньше, чем полиция с ним. После многих лет тесного и дружеского сотрудничества с государственными органами он очень остро чувствовал шаткость своего положения и все больше злился на обстоятельства, которые его до этого положения довели.

Они прошли через приятный скверик, полный запахов летнего Лондона, и инспектор кашлянул:

– Будет небольшая дружеская беседа. Считайте себя моим внештатным помощником. С этим типом уже столько связано нарушений – одним больше, одним меньше. Если еще раз с ним встретитесь – лучше не связывайтесь. Меня он знает. Приходилось в свое время пару раз беседовать.

Когда они поднимались по пологим ступеням красивого георгианского крыльца, инспектор добавил:

– Тот еще фрукт. Считает себя светским сплетником.

Бьют Зигфрид принял посетителей в красивой студии. Это был худой пожилой человек, щеголявший своими жеманными манерами, словно потрепанной цветочной гирляндой.

Бриджи и шелковые чулки обтягивали костлявые ноги, а плечи под бархатным сюртуком казались согбенными и слабыми. У него были красивые белые руки – он по-детски этим гордился и то и дело совершал ими легкие изящные движения. Лицо его, обрамленное взбитыми каштановыми волосами, все еще густыми и кудрявыми, казалось лицом старой девы – сморщенное, злобное и ехидное, а глаза – слегка выпученные и совершенно бессмысленные.

Бьют стоял в зале в эффектной позе со скрипкой в руках, и на его склоненную голову падал из высокого окна столбик света. Увидев гостей, он со вздохом отложил инструмент и заскользил к ним по гладкому полу.

– Мой дорогой старший инспектор, – сказал он, – очень приятно. Я как раз свободен. Мои милые деточки придут на занятия не раньше шести. Они ко мне все еще ходят, и я с ними занимаюсь, чтобы их прекрасные маленькие фигурки двигались с истинным изяществом. Но занятия начинаются после шести, и потому я смог сразу вас принять. Амонтильядо? По чуть-чуть? Из моих хрустальных бокальчиков.

Йео сел, не дожидаясь приглашения, и сделал Кэмпиону знак последовать его примеру.

Зигфрид замер, красуясь перед ними, и свет играл на его волосах и подчеркивал мягкие складки бархатного сюртука. Мистер Кэмпион обратил внимание, что половица, на которой стоял старик, отличается от других цветом, – видимо, для того, чтобы хозяин знал, куда именно встать для нужного эффекта.

Инспектор смотрел на учителя танцев снисходительно и не без интереса, словно на занятную зверушку.

– Я пришел поговорить о Конраде, – объявил он. – Надеюсь, вы мне поможете.

– О Конраде? – Зигфрид прикрыл глаза белой рукой. – Не могу даже думать о нем. Я послал несколько роз… но это невыносимо. И не просите меня. Какой это был талант, какая душа! Погибнуть таким молодым…

У него был необычный мягкий голос, чуть надтреснутый, и довольно изысканная речь, звучавшая, как ни странно, приятно. Кэмпиону даже стало интересно, каков был этот человек в юности.

В круглых глазах инспектора мелькнуло веселье.

– Вы знаете кого-нибудь, кто его не любил? – прямо спросил он.

– О! – Зигфрид уронил руку, и на остром личике появилось выражение любопытства. – О, почему вы спрашиваете?

– Потому что подумал, что вы знаете, – невозмутимо ответил инспектор. – Ваш самый блестящий ученик, да?

– Ну… – Зигфрид был польщен. – Я научил его всему, что умел сам. Его балансирование, изящество движений, божественное вдохновение – все от меня. Но вот техника танца… нет, на это я не могу претендовать. Иногда я даже бранил мальчика за то, что он отходит от чистой красоты классической школы ради кошмарных современных ритмов.

– В любом случае вы его хорошо знали, – настаивал инспектор. – У него были враги?

Зигфрид помедлил, сжав губы в тонкую полоску и злобно щурясь.

– Некоторые ему завидовали, – чопорно произнес он.

Йео терпеливо дожидался, пока, демонстративно передернув плечами, словно сбрасывая некую тяжесть, Зигфрид наконец продолжит.

– Это могут расценить как клевету… Не знаю, законы у нас такие странные. Но думаю, кому-то я должен сказать. Говорю вам, инспектор, но неофициально, не хочу, чтобы меня потом преследовали. Бедного мальчика травили.

Удивительно, как в этом пожилом иссохшем человечке помещалось столько ненависти.

– Сьютейн, – выдал он. – Все – Сьютейн. Он не танцор. Он просто акробат, а толпа сотворила из него бога. В нем нет души, нет поэзии, нет полета, и, когда он увидел Бенни, стал ему завидовать. Просто измучил мальчика. Затащил его в свое шоу, а сам не выпускал на сцену, потому что боялся.

Учитель танцев забыл про столбик света и придвинулся к собеседникам. Он приблизил лицо к лицу инспектора и от волнения брызгал слюной.

– Бенни ко мне приходил и плакал. Если он придумывал эффектный выход, Сьютейн присваивал идею. Запрещал ему самому выбирать костюм. Когда Бенни получал овации, он его высмеивал. Через месяц или два работы на Сьютейна мальчик превратился в комок нервов. Не знаю, что было потом. Газеты я читать не могу, у меня к ним отвращение. Но что бы там ни случилось, моральная ответственность – на Сьютейне. Ну вот, я вам рассказал. Моя совесть чиста. Только помните: меня не дергать. Я не стану делать заявлений или выступать в суде. Мне нужно думать о своих мальчиках и девочках. Я учу их быть артистами в истинном смысле этого слова и не позволю мне помешать.

– Кроме Сьютейна, Конрад ни на кого не жаловался? – Йео смотрел на перекошенное лицо у себя перед носом совершенно невозмутимо.

– Нет, только на него. – Старик покусывал тонкие губы, его выпуклые глаза сверкали злобой. – Сьютейн его духовно убивал, подавлял, не давал дышать. Но я больше не хочу об этом. Я расстроен. Трагедия уже случилась, бедный мальчик погиб.

Он подошел к большому сундуку итальянской работы, стоявшему в углу комнаты, и взял скрипку.

Йео поднялся.

К выходу их проводила солидная пожилая особа, вполне подходившая под описание женщины, отправившей Сьютейну букет дикого чеснока. У самых дверей они услышали мелодию арии Пуччини, исполняемую с большой яростью.

Некоторое время Йео шел молча, а потом сказал:

– Пусто. Я сразу понял. Понятно теперь, как происходят дурацкие интриги в театральных кругах? Конрад изводился завистью, в голове у него перемкнуло, и они с Зигфридом друг друга подзуживали до тех пор, пока не стало невмоготу, и пришлось перейти к действиям.

Кэмпион согласно кивнул. Ситуация была вполне заурядная: выходки слабохарактерной личности – мелкие, глупые и способные довести до бешенства.

Йео рассмеялся:

– Не пожелал старый черт упоминать про свою баталию с Блестом. Казалось бы, пора ему научиться не болтать лишнего, но нет. Он прямо как старая бабка. Оутс его вообще не выносит, а мне смешно. Он на самом деле вовсе не злой, просто ходячий маскарадный костюм, и всегда был таким. Почему бы, мистер Кэмпион, вам не принять приглашение мистера Сьютейна и не поехать в Белые Стены?