Оутс уже говорил просительным тоном, и Кэмпион жалел, что не может ему помочь.

– Я бы сказал – нет, – ответил он. – Затрудняюсь объяснить, но точно – нет. Друзьями мы, конечно, не были, знал я его мало, но – нет-нет, не могу даже представить, чтобы он в той или иной форме занимался политикой. Это совершенно невероятно!

Оутс откинулся на спинку кресла.

– Мистер Кэмпион, – произнес он весьма официальным тоном, – мы знакомы уже давно и часто действовали сообща. Если вы намерены заниматься этим делом, я хотел бы, чтобы вы работали на нас… Нет, ты ничего не подумай, я тебе доверяю, но мне нужны будут все факты. И потом, если ты работаешь на меня, я буду знать, что больше ты ни на кого не работаешь. Считай себя привлеченным к расследованию специалистом, как майор Блум.

Зная суперинтенданта пятнадцать лет, Кэмпион мог сполна оценить, каких усилий потребовало такое решение от рассудительного и консервативного служителя закона. Сыщик был тронут.

– Дружище, как скажешь, – беспечно отозвался он. – В данный момент ты знаешь все, что знаю я. Меня пригласил Сьютейн – помочь Блесту выяснить, кто его преследует. Я заподозрил дублера и дал Блесту наводку. А потом утратил интерес к делу и вышел из игры. Насколько я успел узнать Конрада, не тянет он на жертву публичного покушения. Единственное правдоподобное объяснение, которое навскидку приходит в голову, – это что ваш бомбометатель не в себе и спутал Конрада с кем-то другим.

– И с кем его могли спутать, одетого в спортивную фуфайку и велосипедные бриджи? – с вполне понятным любопытством осведомился Оутс.

Кэмпион пожал плечами. Ответа у него не нашлось.

– Мистер Сьютейн находился у себя дома в окружении семьи в двадцати милях от места взрыва, – грустно сообщил суперинтендант. – Нам нужно точно знать, кто был в той части станции, где стоял Конрад, но возможно, мы отыскали не всех пассажиров.

Мистер Кэмпион поморгал.

– Никто не видел, как бросали бомбу? – спросил он.

– Нет. Никто не признался. Этим сейчас Йео занимается. – Оутс подался вперед, его неожиданно молодые глаза пылали негодованием. – Кэмпион, ты можешь себе представить того, кто такое сделал? Устроил бойню на деревенской станции, среди ни в чем не повинных беззащитных людей? Он либо совершенно больной, либо… плохой, опасный человек. Его нужно поймать. Иначе никак.

Кэмпион улыбнулся словам «плохой, опасный человек». Из-за прямо-таки девической сдержанности суперинтенданта его речь отнюдь не отражала глубины чувств. Бóльшую часть жизни Станислаус Оутс ловил убийц и, если у него был хоть малейший шанс, с удовлетворением передавал их в руки палача. Серый цвет он считал одним из оттенков черного. Однажды суперинтендант сочувственно высказался в адрес Криппена[233], но лишь в том смысле, что коротышка-доктор пал жертвой искушения. Когда его жена рассталась с жизнью, он, считай, был приговорен, и, по скромному мнению Оутса, более чем справедливо. Криппена, припомнил Кэмпион, суперинтендант назвал «жалким слабовольным негодяем». А «плохой, опасный человек», видимо, преступник уже другого сорта.

Разумеется, Оутс умел и жалеть, но жалость приберегал для тех, кто ее заслуживал.

– Одна девушка там, в больнице, возможно, лишится ноги, а у восемнадцатилетнего парня лицо изрезано в клочья. Будь то железнодорожная авария, я просто их жалел бы, но это намеренное жестокое злодеяние, и я вне себя. Мы должны его поймать.

Кэмпион поднял глаза.

– Начальство, наверное, подстегивает? – решился спросить он.

Оутс улыбнулся и добродушно проворчал:

– Да уж, торопят нас, но им придется потерпеть. Некогда нам про них думать, нужно дело делать.

Уверенность его была великолепна. Кэмпиона она почему-то успокоила. В мире, где все противоречиво и сохраняя верность чему-то одному, изменяешь чему-то другому, так приятно иметь человека, который может точно указать пальцем: вот здесь кончаются правильные поступки и начинаются неправильные.

Суперинтендант достал из жилетного кармана большие плоские часы и посмотрел на них.

– Пора бы майору приехать, – сказал он. – Так я на тебя надеюсь, дружище. Просить разрешения мне ни у кого не нужно. Я – суперинтендант Центрального отдела Департамента уголовных расследований и могу обращаться за помощью, к кому сочту нужным. Посиди вон там, в уголке. Ты занимался Конрадом, ну так потрудись еще.

Кэмпион послушно отправился к маленькому жесткому стульчику. Они с Оутсом никогда друг с другом не церемонились, а убеждение суперинтенданта, что возможность поработать на полицию – высшая честь, о какой только можно мечтать, опровергнуть было невозможно. Кэмпион сел.

Почти сразу же вошел майор Блум, а с ним его помощник мистер Кулверт. Майор, высокий, грузный, двигался неуклюже и близоруко щурился за жуткими очками в стальной оправе. Рукопожатие у него было подчеркнуто дружелюбное, голос приятный, а акцент выдавал уроженца центральных графств.

Помощник, мистер Кулверт, почтительно суетился вокруг начальника. Это был невысокий аккуратненький молодой человек, педантичный до занудства. Его спокойный «культурный» голос контрастировал с мягким рокочущим акцентом майора, равно как и его непринужденные манеры. Никто, однако, не спутал бы начальника с подчиненным. Мистер Кулверт явно считал, что несет ответственность за свое божество – хрупкое и слабое, которое нужно всячески опекать и задабривать. То был необычный, но успешный дуэт.

Майор уселся в кресло для посетителей, нервно улыбнулся Оутсу и принялся рыться в кожаном портфеле, который держал перед ним Кулверт. Наконец он откопал блокнот и вздохнул.

– Мы, конечно, только-только начали, – проговорил он с нервным смешком. – Нам потребуется время, вы же понимаете, да? У вас-то всегда спешка. Отчета я пока не подготовил, мне еще нужно произвести анализ металлических частиц, но уже теперь могу сообщить пару фактов, которые вам, думаю, пригодятся.

Оутс выразил благодарность.

– Только попроще, – добавил он.

Майор заморгал.

– Я не совсем вас…

– Объясняйте попроще, сэр. Я в химии не силен. Давайте начнем с главного.

– А, понял, понял. Конечно. – Специалист как будто слегка встревожился и растерянно посмотрел на помощника.

Мистер Кулверт кашлянул.

– Суперинтенданту следует знать, что вы уверены: то была граната, – пробормотал он.

Оутс кивнул:

– О, вот как. Мы чего-то подобного и боялись. А граната самодельная?

– Э… знаете, нет. Странно, но, я думаю, не самодельная. – Майор встал и заходил по комнате. Вся его робость куда-то вдруг исчезла, голос зазвучал авторитетно. – Точно пока не скажу, но уже понятно, что взрывчатка – аматол или тетрол. Пока мы установили только это. Тетрол. Тетраметиланилин. Думаю, именно он. Сужу по повреждениям и состоянию чугунного корпуса. Один из врачей дал мне весьма ценный образец осколка из груди носильщика. Тут сомнений нет, так ведь, Кулверт?

– Полагаю, да, сэр.

– Аматол… – Суперинтендант записывал. – А где его можно достать? Мог его получить обычный человек?

– Не знаю. Думаю, да. Вещество довольно примитивное. У оптовых торговцев есть. – Специалисту не понравилось, что его перебили. – Я же говорю: граната – не самодельная. Корпус рубчатый. Это вам не жестянка из-под керосина или чайная банка, – такое иногда встречается. Насколько можно судить на основе собранных данных, то была вполне обычная, хорошо сконструированная граната, похожая на гранату Миллса, но более мощная.

– Насколько более мощная? – Оутс с интересом подался вперед.

– Дорогой мой, ну откуда мне знать? В гранате Миллса, как известно, три унции взрывчатки. В нашем случае это количество можно умножить примерно на четыре. Ну, то есть судя по повреждениям. Однако не думайте, что сама граната была в четыре раза больше. Речь совсем не о том. Она могла быть любого размера. Все зависит от корпуса и от содержимого. Только не спрашивайте про размер и форму – все равно не отвечу, да и никто не ответит, кроме тех, кто ее изготовил и использовал.