Возвышаясь позади мисс Роупер, которая его явно обожала, он заговорил с Кэмпионом, и голос его, от природы низкий, да еще Питер басил, стараясь казаться взрослее, звучал совсем траурно.

– Добрый день. Не знаю вашего имени… – Сделав такое заявление, он смутился и добавил: – Впрочем, не важно. – Тут же осознав, насколько невежливо это прозвучало, Питер покраснел как маков цвет.

Ввиду деликатности положения мистер Кэмпион назвал одно из своих запасных имен, и мужчины обменялись торжественным рукопожатием. На этом церемония знакомства завершилась, и Питер Броум напряженным шагом прошагал через кухню, повернулся спиной к стене и принял непринужденную позу, но, перестаравшись, едва не потерял равновесие.

Мисс Роупер призывно посмотрела на Кэмпиона.

– Расскажите ему про несчастный случай, – велела она. – Ему следует знать.

– Нет-нет, прошу вас! – Питер сделал неловкий, но выразительный жест, однако его низкий голос прозвучал совершенно бесстрастно.

Юноша явно был на взводе, и Кэмпион почувствовал себя старым.

– Идемте выпьем где-нибудь, – предложил он.

Смущение Питера вышло за границы приличия.

– Только угощаю я, – сказал он, и его серьезный и несчастный взгляд встретился со взглядом Кэмпиона.

– Дорогой мой, мы можем угостить друг друга по очереди, – предложил сыщик, пытаясь отогнать чувство, что парень уже одной ногой в могиле.

– Хватит вам здесь топтаться, а то все закроется, – резонно заметила мисс Роупер и добродушно добавила: – Проваливайте уже. – Она повернулась к Кэмпиону. – Если больше не увидимся, то прощайте, удачи вам. Приятно было познакомиться. Ни слова миссис Сами-Знаете-Какой, а на малышку Рене вполне можете положиться. До свидания, мои дорогие, не свалитесь на обратном пути в канал.

Мисс Роупер выпроводила их на улицу, где уже стояла теплая ночь, и, когда они были в воротах, помахала вслед.

Кэмпион и его спутник, не надевший шляпы, шли по замусоренному тротуару, подгоняемые ветром.

Питер Броум отбросил назад кудри, слишком лохматые для байроновских, и посмотрел в небо, закрытое кое-где темными силуэтами крыш. У Кэмпиона мелькнула недобрая мысль: юноша нарочно подставляет свету фонаря свой великолепный профиль. Потом он все же решил, что это не так.

– Она просто прелесть, – неожиданно выдал Питер. – Но сплошной конфуз. Неудовлетворенный материнский инстинкт.

Он продолжил и тем не дал Кэмпиону, решившему было, что речь идет о Хлое Пай, сморозить страшную глупость.

– Заставила меня выйти к вам. Понимаю, я вам сильно докучаю, но, когда случается что-то страшное и бессмысленное, болезненное любопытство гонит нас выяснять, как именно все произошло, даже если сама причина события совершенно непостижима. Вам так не кажется?

Эта тирада выбила его из равновесия, и сосуд опасно покачнулся.

Мистер Кэмпион поспешил сказать:

– С ней и вправду произошел несчастный случай.

– Хотел бы я поверить, – вежливо отклонил предложенную ему версию Питер. – Не знаю, почему я с вами вообще это обсуждаю. Не хочу показаться грубым. Если бы вы знали ее так же, как я… Господи, какая невыносимая утрата! Она была чудесным человеком.

Голос его затих, а лицо, которое он поднял к лондонским звездам, было злое и, при всей удивительной красоте, страшное.

Придавленный грузом своих тридцати шести лет, Кэмпион подумал, что высокая трагедия – дело хорошее и человек может ею справедливо наслаждаться, но низкая трагедия с ее жуткой скрытой иронией просто опасна. Желание дать собеседнику хорошего пинка он сумел подавить только потому, что заподозрил: вызвано оно исключительно завистью.

В молчании они добрели до небольшого жалкого заведения под названием «Когтистый лев» – чуть улучшенного варианта кабака на задворках.

Угощать выпивкой совершенно незнакомого человека, да еще с риском облегчить перед ним душу – непросто, и Питер Броум опять принял скорбный вид. Он упрямо придерживался своего несколько примитивного понимания светской беседы: задавал бессвязные вопросы и старался ничем не выдать, что понял из ответов хоть слово.

Завсегдатаи бара – видимо, теплая компания – новым посетителям явно не обрадовались, и Кэмпион решил не задерживаться. Они с Питером честно выпили по две полпинты, чтобы каждый мог удовлетворить и гордость, и позыв к хлебосольству, и опять вышли в ночь.

Чувствуя, что заслужил право заняться наконец своими проблемами, Кэмпион уже собрался откланяться, но тут Питер его огорошил:

– Мне хотелось бы поговорить с вами о ней. Моя жизнь наполовину кончилась. Я ведь не знаю ее близких и никогда больше о ней не услышу. Словно какая-то дверь закрылась.

Мистер Кэмпион, вовремя сообразив, что беспристрастная характеристика Хлои Пай никак не поможет Питеру справиться с тоской, прогнал желание рассказать о ней правду.

– Если вы не против, пойдемте к каналу, – предложил Питер. – Там есть мост, можно на нем постоять.

Свое желание мистер Броум выразил робко, но с детской уверенностью, что оно будет удовлетворено, и они пошли по пустынной сухой мостовой к блестящей, слегка пахнущей воде. Когда они уже стояли у грязноватых перил и смотрели вниз на клочья пены и листья в ленивом потоке воды, мистер Броум задал не такой уж неожиданный вопрос:

– Наверное, если я скажу, что хотел бы прыгнуть вниз, вы сочтете меня дураком?

– Дружище, вы тогда, скорее, от дифтерии умрете, а не утонете, – не удержался Кэмпион, а Питер вдруг весело рассмеялся.

Однако его веселье прошло очень быстро.

– Я и есть дурак, – мрачно произнес он. – Господи, меня нужно пристрелить – за кривляние и позерство. «О Хлоя, нимфа средь цветов и нереида в водах». Это Д’Эрфей. Но у Картрайта лучше всего. Она ведь была старше меня на год или два.

– Я страшно обрадовался, когда это прочел. Думал, ну прямо знамение. А теперь… – Питер прислонился к перилам и потянулся, словно физическое усилие облегчило ему невыносимое бремя скорби. – Хлоя… сильно была изуродована? – резко спросил он, готовясь с суровым стоицизмом услышать самое худшее и ненавидя себя за это.

Мистер Кэмпион растерялся. Он пытался и, к своему ужасу, не мог вспомнить, что лучше излечивает – ужас или разочарование. Тогда, как и многие до него, он пошел на компромисс: поведал о трагедии правдиво, но без красочных подробностей.

Питер Броум молчал, и лицо его в свете фонаря было бледным и совсем юным.

– Спасибо, – сказал он, дослушав. – Спасибо вам. Вы меня фактически убедили. Я так боялся, что она покончила с собой.

– Почему же? Дела в театре шли отлично.

– В театре – да. – Самим тоном Питер выразил презрение к делам практическим, которые так волнуют и одновременно утешают тех, кто устал от своих чувств. – Проблемы у нее были в личной жизни. Мы друг друга любили. – Здесь Питер прямо посмотрел собеседнику в глаза, давая понять, что не потерпит ни малейшей насмешки.

Мистер Кэмпион, однако, и так хранил серьезность. Не настолько он был стар, чтобы не понимать: любовью, пусть даже обманчивой, пренебрегать нельзя.

– Я просил ее за меня выйти, – продолжал Питер с достоинством. – Но она всегда отказывала, придумывала дурацкие поводы – эту смехотворную разницу в возрасте и тому подобное.

– Сколько вам лет? – озадаченно спросил Кэмпион.

– Двадцать два. Видит Бог, достаточно, чтобы разбираться в своих чувствах. Когда она стала отменять встречи, я понял: у нее есть тайна, а не рассказывает она, потому что любит меня, иначе – я уверен! – не стала бы скрывать. В прошлое воскресенье мы должны были поехать на реку. Заранее договорились, и оба дождаться не могли этой поездки. Когда она сказала, что на выходные ей придется уехать, я не выдержал, и мы впервые серьезно поссорились.