– Вы подобрали гостей? – Эббершоу с любопытством смотрел на него.

– Разумеется, – спокойно сказал Уайетт. – Каждый из вас был выбран с умыслом. Все вы были людьми с безупречной репутацией. Не было никого, кто не смог бы предоставить хорошее алиби. Таким образом, подозрение обязательно пало бы на одного из гостей моего дяди, каждый из которых совершил если и не убийство, то нечто столь же дурное. Я думал, что Кэмпион – тоже их сообщник, пока мы все не оказались в плену. Пока Прендерби не рассказал мне, как все было, я уже предполагал, что Кэмпион приехал с Энн Эджвер.

– Вы чрезвычайно рисковый человек, – сказал Эббершоу.

Уайетт покачал головой:

– Разве? Я был опекуном моего дяди, а не он – моим. Я не имел никакой выгоды от его смерти и должен был быть так же свободен от подозрений, как и любой из вас. Конечно, – продолжал он, – я понятия не имел, что все обернется таким образом. Никто не был удивлен больше меня, когда они изощренно скрыли факт убийства. Когда я понял, что они что-то потеряли, то отчаянно беспокоился, чтобы к ним не вернулось то, что я полагал новым планом ограбления, созданным моим дядей. Вот почему я попросил вас остаться.

– Разумеется, – медленно произнес Эббершоу, – вы допустили ошибку.

– И она состоит в том, что вначале я не прикончил самого фон Фабера? – спросил Уайетт.

– Нет. – Эббершоу покачал головой. – В том, что вы решили в одиночку бороться с социальным злом. Это всегда борьба с ветряными мельницами.

Уайетт поднял глаза и встретился взглядом с собеседником.

– Я знаю, – просто сказал он. – Возможно, я в какой-то степени безумец. Просто я видел зло прямо перед своими глазами. А еще я любил Долли.

После его слов наступила тишина. Некоторое время двое просто сидели у камина: Эббершоу смотрел в огонь, Уайетт откинулся на спинку кресла с полузакрытыми глазами. Умом Эббершоу овладела презренная мысль: Уайетт был столь гениален, столь сострадателен, столь идеалистичен… Но внезапно эту мысль подвинула другая, безразличная: зло порождает зло, и в этом-то самая странная загадка жизни. Это зло продолжит распространяться, как круги на воде от камня, брошенного в пруд.

Голос Уайетта вывел его из задумчивости.

– Это было идеальное убийство. Как вы поняли, что это я? – спросил он почти удивленно.

Эббершоу замялся, но потом вздохнул.

– Я не мог перестать о нем думать, – сказал он. – Убийство и впрямь было слишком идеальным. В нем не было ничего, отданного на откуп случаю. Знаете, где я провел всю последнюю неделю? В Британском музее. – Он пристально посмотрел на собеседника. – Теперь я знаю об истории вашей семьи больше, чем, полагаю, кто-либо другой. Вся эта история о ритуале с кинжалом отлично помогла вам, Уайетт, если бы не одно обстоятельство. Эта история была ложью.

Уайетт резко поднялся со стула и начал ходить взад-вперед по комнате. Этот недостаток в его схеме, казалось, расстроил его больше всего на свете.

– Но она могла быть и правдой, – возразил он. – Кто мог бы доказать обратное, учитывая, что речь шла о семейной легенде?

– Нет, не могла, – настаивал Эббершоу. – Она была неправдой, потому что с одна тысяча сотого года по одна тысяча шестьсот третий год – задолго до того, как ваша история вообще могла бы случиться, – Блэк-Дадли был монастырем, он вообще не принадлежал вашей семье. Ваше родовое поместье находилось выше по побережью, в Норфолке, и я не думаю, что кинжал перешел к вашему роду по крайней мере до середины семнадцатого века, когда впервые упоминается, что ваш предок вернулся из Папской области с товарами.

Уайетт продолжал расхаживать по комнате.

– Хорошо. Я вас понял. Но в остальном это было идеальное убийство. Подумайте только: на рукоятке кинжала бог знает сколько отпечатков, ни у кого в доме не было мотива или возможности совершить преступление. Хотя были моменты, когда все чуть не пошло прахом, – сказал он, внезапно остановившись. – Например, когда я наткнулся на мисс Олифант в темноте, а ведь мне пришлось следовать за кинжалом, на случай если поднимется шум. Так вот, я видел, как она застыла у окна и уставилась на лезвие, и только тогда я понял, что на нем была кровь. Поэтому я забрал у нее кинжал. Это был импульсивный, идиотский поступок, и когда действительно началась шумиха, кинжал был в моих руках. Сначала я не понял, откуда взялась суета, и боялся, что не добил дядю, хотя заранее рассчитал свой удар, воспользовавшись медицинским атласом… Я забрал кинжал в свою комнату. Кстати, вы чуть не застали меня там с ним.

Эббершоу кивнул.

– Я знаю, – сказал он. – Думаю, это был инстинкт, но, когда вы вышли с балкона, я мельком увидел что-то у вас руке. И хотя я не видел, что именно это было, я не мог выбросить из головы мысль о кинжале.

– Уже два недостатка в идеальном плане, – сказал Уайетт и замолчал.

В этой уютной комнате словно похолодало, и Эббершоу вздрогнул. Грязная глянцевая фотография лежала на полу, с ковра ему улыбалось милое детское личико с невинным выражением глаз, ставшим теперь таким зловещим.

– Ну и что вы собираетесь делать? – заговорил Уайетт, резко прекратив свои лихорадочные метания.

Эббершоу не взглянул на него, лишь пробормотал:

– А что вы планируете делать дальше?

Уайетт заколебался, но ответил:

– В скалистой долине Эль-Пуэрто на севере Испании находится Доминиканский фонд. Я уже некоторое время переписываюсь с его кураторами. На этой неделе я отправил туда все свои книги. Когда фон Фабер перешел в руки полиции, я понял, что моя вендетта окончена, но теперь… – Он остановился и посмотрел на Эббершоу, затем пожал плечами. – Что же теперь?

Эббершоу поднялся на ноги и протянул руку.

– Вряд ли мы еще увидимся до вашего отъезда, – сказал он. – Прощайте.

Уайетт пожал ему руку, но после промелькнувшей вспышки интереса, вызванной его последними словами, выражение его лица стало озабоченным. Он пересек комнату и поднял фотографию. В тот последний раз, когда Эббершоу видел его, Уайетт Петри сидел в глубоком кресле, склонившись над снимком, а его глаза любовались милым и бессмысленным личиком.

Когда маленький доктор медленно спускался по лестнице на улицу, он был в полном смятении. Колоссальное облегчение жило в нем, при этом оправдались его худшие опасения. Древняя дилемма о законе и порядке сплелась в его разуме с дилеммой о добре и зле, и конца этого клубка было не найти. Уайетт был одновременно убийцей и мучеником. Сделать выбор между этими двумя личностями оказалось невозможным.

А еще в мыслях Эббершоу были и его собственные заботы: Мегги, его любовь к ней и их будущий брак.

Когда он очутился на улице, в темноте перед ним возник некто луноликий, побагровевший от праведного негодования.

– Вот и вы наконец, – саркастически сказал ему грудной голос. – Ваше имя и адрес, пожалуйста.

Постепенно до все еще задумчивого доктора дошло, что перед ним стоял непомерно крупный и весьма недружелюбный лондонский бобби.

– Это ваша машина, я полагаю? – продолжил собеседник чуть мягче, заметив пустое выражение лица Эббершоу; но, получив подтверждение, что это действительно была его машина, он впал в прежнее негодование.

– Эта машина здесь уже больше часа! – проревел он. – Оставленная без присмотра и с колесом не на бордюре, что усугубляет правонарушение. Мне придется вызвать вас в участок, – размахивал он блокнотом. – Имя и адрес.

Когда Эббершоу сообщил ему все нужные сведения, полисмен вернул карандаш в кобуру и, с щелчком ловко обернув блокнот резинкой, продолжил свою проповедь. Он явно был очень огорчен.

– Вот из-за таких, как вы, – разорялся он, пока Эббершоу усаживался на водительское место, – мы, офицеры, работаем сверхурочно. Но, клянусь вам, мы добьемся того, что не будет ни малейших правонарушений! Мы отловим вас всех! Все, кто нарушил закон, будут наказаны!

И тут он замолчал, подозрительно хмурясь, ведь чуть растерянное выражение маленького рыжеволосого человечка в машине внезапно сменилось улыбкой.