Слуга впустил его, и уже через три минуты он сидел перед просторным камином в библиотеке Уайетта Петри.

Все это помещение отражало индивидуальность своего владельца. Вкус у него был безупречный, но немного академический, с налетом строгости. Это была аскетическая комната. Стены были окрашены в бледный тон и кое-где увешаны офортами и гравюрами – там были Гойя, два или три полотна в стиле модерн и крошечный Рембрандт. Повсюду стояли книги, весьма аккуратно хранившиеся, а в углу висел единственный гобелен – потускневший образчик старой венецианской вышивки.

Уайетт, казалось, был рад его видеть. Он сел по другую сторону очага, достал сигары и ликер «Бенедектин».

И от того и от другого Эббершоу отказался. Ему было явно не по себе, и после первых слов приветствия он некоторое время сидел молча, печально глядя в огонь.

– Уайетт, – внезапно сказал он, – я знаю вас уже много лет. Поверьте, я не забыл об этом, даже если задаю вам этот вопрос.

Уайетт откинулся на спинку стула и закрыл глаза, держа бокал в своих длинных изящных пальцах. Эббершоу повернулся на стуле и посмотрел на безмолвную фигуру.

– Уайетт, – сказал он медленно и ровным голосом, – зачем вы зарезали своего дядю?

На все еще бледном лице человека, с которым он говорил, не появилось никаких эмоций. Несколько мгновений казалось, что он совсем не слышал вопроса.

Наконец он вздохнул, наклонился вперед и поставил стакан на маленький книжный столик.

– Я покажу вам, – сказал он.

Эббершоу глубоко вздохнул. Он не был к этому готов; что угодно было бы легче вынести, но не это.

Тем временем Уайетт подошел к письменному столику, встроенному между рядов книжных полок, и, отперев его ключом из кармана, достал что-то из ящика; вернувшись к камину, он вручил гостю листок.

Эббершоу взял его и взглянул на него с некоторым удивлением.

Это была фотография девушки.

Ее лицо было округлым, почти детским и обладало той своеобразной невинной сладостью, которая, кажется, принадлежит только определенному типу златовласых молодых леди, красота которых почти всегда ужесточается с возрастом.

Когда делался этот снимок, подумалось Эббершоу, девушке было семнадцать, а может, и меньше. Она была бесспорно красива в своем бесхитростном образе златовласого средневекового ангела.

Он бы никогда не поверил, что Уайетт обратил внимание на кого-то вроде нее.

Эббершоу повертел фотографию в руке. Это была одна из дешевых глянцевых репродукций, которые тысячами распространяются среди театралов.

Он сидел и беспомощно рассматривал; непонимающий и очень смущенный.

Уайетт пришел ему на помощь.

– Ее сценический псевдоним был Радость Любви, – медленно произнес он, и снова воцарилась тишина.

Эббершоу все еще был в крайнем недоумении и открыл рот, чтобы задать очевидный вопрос, но другой мужчина прервал его – и горечь его тона удивила доктора.

– Ее настоящее имя было Долли Лорд, – сказал он. – На этой фотографии ей семнадцать, и я любил ее – до сих пор люблю – самым искренним и глубоким образом. – Он просто добавил: – Я никогда не любил никого, кроме нее.

Он молчал, и Эббершоу, который с каждой минутой чувствовал, что понимает все меньше и меньше, тупо смотрел на него. В том, что этот человек был искренен, не было никаких сомнений. Тон его голоса, каждая черточка его лица и тела свидетельствовали о силе его чувств.

– Я не понимаю, – сказал Эббершоу.

Уайетт тихо рассмеялся и заговорил быстрее, серьезнее, тем же тоном:

– Она блистала в массовой сцене из «Веры святого Губерта», прекрасной полусвященной оперетте, которую они ставили в Художественном театре Виктора Гордона, в Найтсбридже, – сказал он. – Именно там я впервые увидел ее. В снуде на голове и в плаще она выглядела великолепно. Я влюбился в нее. Мне пришлось немало повозиться, чтобы узнать, кто она такая. К тому времени я был без ума от нее.

Он остановился и посмотрел на Эббершоу своими темными глазами, в которых теперь был мятежный, почти фанатичный свет.

– Вы можете назвать это абсурдом, учитывая современное отношение к платонической любви, – сказал он, – но я влюбился в нее так, как девять из десяти мужчин не смогли бы с начала времен, и буду любить ее, пока все животное в нас не будет умерщвлено естественным путем и род человеческий не придет к своему концу. Я любил именно ее, ее лицо, осанку, тело. Она казалась мне идеалом женщины. Она стала моей единственной целью. Я мечтал о ней, в мыслях видел ее своей женой… – На мгновение он заколебался и вызывающе посмотрел на Эббершоу, но, поскольку тот ничего не сказал, он снова продолжил: – Я узнал, что в своей не сценической жизни она была из тех, кого называют хореографами, в одном из ночных клубов на Шефтсбери-авеню. И я пошел туда, чтобы найти ее. Управляющий сказал мне, что за полкроны и дополнительную плату я получу и танец, и многое другое, и главное – возможность говорить с ней, сколько захочу.

Он снова заколебался, и Эббершоу смог увидеть по его лицу, как много значило для него это разочарование.

– Как вы знаете, – продолжал Уайетт, – я несведущ в женщинах. Как правило, они меня совершенно не интересуют. Думаю, именно поэтому моя Радость меня так увлекла. Я хочу, чтобы вы поняли, – вдруг вспыхнул он, его голос сделался диким, – что тот факт, что она была не моего круга, что ее акцент был ужасен, а ее ногти безобразно наманикюрены, не имел для меня никакого значения. Я был в нее влюблен: я хотел на ней жениться. Тот факт, что она была глупа, меня тоже не сильно смущал. О, она была невероятно глупа – в страшнейшем сочетании грубого невежества и невинности. Да, – с горечью продолжал он, уловив невольное выражение лица Эббершоу, – невинность. Думаю, именно это меня сломало. Она была невиннее дикарки и не смыслила ни в чем. Элементарный цивилизованный кодекс добра и зла был для нее непостижим. В ее голове был сущий кошмар. – Он вздрогнул, и Эббершоу почудилось, что он начал понимать: то, что обычно сравнительно легко переживают отроки, погубило аскетичного отшельника двадцати семи лет, подточило его разум.

Поэтому следующее замечание Уайетта удивило его.

– Она меня заинтересовала, – заявил он. – Я хотел изучить ее. Поначалу я думал, что ее необычное психическое состояние было следствием случайности – неудачных обстоятельств рождения и отсутствия воспитания, – но обнаружил, что ошибался. Именно это превратило меня в особенно воинственного социального реформатора. Вы следите за мыслью, Эббершоу? – Говоря это, он наклонился вперед, его глаза были устремлены на лицо собеседника. – Вы меня понимаете? Ее психические деформации были не случайностью, а результатом злого умысла.

Эббершоу вздрогнул.

– Невозможно, – невольно сказал он, и Уайетт ухватился за это слово.

– Невозможно? – страстно повторил он. – Я полагаю, так сказал бы каждый на вашем месте, но все же вы ошибаетесь. Я начал выяснять. И выяснил. Эту девушку обучали с детства. Она была идеальным порождением дьявольского замысла и при этом не единственной жертвой. Там работало целое общество, Эббершоу, высокоорганизованная преступная организация. Эта девочка, моя девочка, и еще несколько ей подобных были маленькими колесиками в механизме. Они были «кошачьи лапки» – инструменты, с помощью которых можно привязать к себе неких людей или получить некую информацию. Ужасно, когда девушка осознает, что с ней творят, в случае если у нее был выбор, как жить, но подумайте: воспитанные такими с детства, умы сознательно развращенные, намеренно развитые в определенных направлениях… Это свело меня с ума, Эббершоу.

Некоторое время он молчал, опустив голову на руки. Эббершоу поднялся, но тот нетерпеливо повернулся к нему.

– Не уходите, – сказал он. – Вам надо это услышать.

Маленький рыжеволосый доктор тут же сел.

– Я все выяснил, – повторил Уайетт. – Я поднял со дна эту ужасную историю и обнаружил, что мозги этой организации тоже были наняты. Другими словами, у них был некий гений, готовый спланировать преступление, которое осуществят другие. Это меня ужаснуло. В любом массовом производстве и потреблении есть что-то отвратительное, но применительно к преступным схемам это несравнимо ужаснее. Я чувствовал, что зря потратил свою жизнь на книги и теории, тогда как вокруг меня, лишь протяни руку, творились все эти ужасающие вещи. И я все продумал. Казалось, нужно добраться до центра их преступного интеллекта, уничтожить человека в центре паутины. Просто отнести эти сведения в полицию было бы недостаточно. Какой смысл отправлять подобного гения в тюрьму на год или два, если в конце концов он отсидит положенный срок и вернется к своим преступным делам? Мне потребовался год, чтобы отследить нужного человека, и я нашел его внутри своей семьи – слава богу, не среди кровных родственников… И это был муж моей тети, Гордон Кумб. Я понял, что бессмысленно будет просто вышибить ему мозги. Он тоже был лишь винтиком. Были и другие, организаторы, те, кто посмел придумать и воплотить такую отвратительную идею, как та, что превратила Долли Лорд в Радость Любви – не совсем в животное, но и не в человека, а по сути в машину. Поэтому пришлось действовать осторожно. Мой дядя имел обыкновение приглашать меня в Блэк-Дадли и закатывать вечеринки, чтобы прикрыть его встречи с сообщниками. Я спланировал то, что считал идеальным убийством, и, дождавшись нового приглашения от дяди, тщательно подобрал компанию для домашней вечеринки и отправился в поместье с намерением привести свой план в действие.