Мансон собирался в отпуск — съездить в Рехобот в Мэриленде с бывшими сослуживцами. У дяди одного из них там бунгало на берегу. Ходят слухи, некоторые местные дамы порой не прочь пропустить по стаканчику. «Приятель сказал, некая девица любит отплясывать голышом, в одних туфлях, устраивает целое представление и поет песни Патти Пейдж». Но потом пристрелили парнишку, и никто никуда не поехал.

Первые два дня Мансон руководил группой наружного наблюдения, патрулировавшей места скопления негров, — церкви, клубы Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, — чтобы понять настроения. Разумеется, Конгресс расового равенства в эти дни заявил о себе во весь голос.

— Двое моих людей похожи на студентов колледжа или евреев-борцов за права граждан, еще двое — молодые негры, расхаживают повсюду с экземпляром сборника статей Джеймса Болдуина «В следующий раз — пожар» в заднем кармане. Старики вот ворчат, мол, черных копов все больше, но кто еще сунется в это пекло? Какой-нибудь красномордый жирдяй Мик, давно отвыкший работать? Я? Мои ребята садятся где-нибудь в заведении, и на них даже внимания не обращают. — Он примолк. — Я знаю, политика не твое, потому и говорю.

Нужно было оценить, как ведут себя известные активисты и агитаторы. В центре хотели знать, не спекулируют ли они на случившемся, не подливают ли масла в огонь. В пятницу днем люди Мансона присутствовали на митинге протеста в средней школе имени Вагнера, в субботу заглянули на похороны и, смешавшись с толпой, высматривали вожаков. Кивали, когда черные мусульмане, ораторствуя на углу Сто двадцать пятой, произносили очевидные истины. Добавляли в досье. Заводили досье: «Нужно было убедиться, что ни у кого не возникнет мыслей». Мансон сказал, что его жена помогала рисовать протестные плакаты. Она ведет уроки рисования у первоклассников.

— Мысли у нас уже возникли, — ответил Карни. — С этим вы опоздали.

Мансон пожал плечами.

— Гарлем, Гарлем, Гарлем, — произнес он и завел мотор. — А потом настал вечер субботы.

И когда в субботу рвануло, Мансон с товарищами был на передовой, гасил вспышки, задерживал смутьянов. «В каске, чтобы мои мозги не превратили в яичницу».

Разумеется, из-за этого «выемку писем», то бишь циркуляцию конвертов, пришлось отложить. Пять дней спустя страсти не улеглись, шеф Мерфи с помощниками отправились предотвращать очередные протесты и вандализм. Будь неделя обычной, Мансону сообщили бы, что в 28-м участке побывали детективы из Вашингтон-Хайтс, расследующие убийство.

— Если входишь в мой дом, лучше сперва поздоровайся, — сказал Мансон. — Я бы сам сначала с ними поговорил, объяснил бы, что ты добропорядочный гражданин. И это нетрудно заметить по твоему мебельному. Ну и тебя предупредил бы.

— У меня была важная встреча, а они ее сорвали.

— У них труп с Парк-авеню, чего ты хотел? И это другое дело.

На этот раз он припарковался у «Красивых тортов», на середине квартала по Сто двадцать пятой. Элизабет обожала подшучивать над этим магазином, поскольку все пластмассовые муляжи тортов и прочих сластей на витрине были усыпаны пылью и украшены дохлыми мухами. А если вглядеться в сумрак, увидишь, как пекарь курит сигарету и стрижет ногти.

Где вы взяли такой красивый торт? — Конечно, в «Красивых тортах».

Мансон поклонился молодой женщине с коляской и устремился в кондитерскую. Зад у женщины был огромный. Мансон пропустил ее, улыбнулся и подмигнул Карни.

Гиббз. После той испорченной встречи он так и не перезвонил. В отеле записали, что Карни просил передать, но ответа не последовало. В штаб-квартире «Белла Фонтейн» в Омахе сказали только, что Гиббз в командировке. Вернувшись от тети Милли, Карни позвонил Уилсону в «Олл-Америкэн» — узнать, присутствовал ли Гиббз на их совещании по вопросам продаж. Пришлось выслушать снисходительные шуточки белого человека о беспорядках в Гарлеме. «Я слышал, у вас в последнее время ненастье…» Правда, и после этого коммерсант из Среднего Манхэттена ситуацию не прояснил. «Нет, он ничего не говорил. Как прошло? Он человек прямолинейный, правда?»

Да и что Карни сказал бы Гиббзу? «Умерший — приятель моего двоюродного брата, наркоман, случайно передознулся, — но, может, и не случайно, — а Сто двадцать пятая улица оживленная, вы сами видели».

Белый коп задержался в кондитерской дольше, чем в предыдущих точках. Карни вспомнил, как они с Перчиком объезжали разные заведения в поисках Майами Джо, вспомнил укрытия и притоны, которые Перчик ему показал, пока они охотились за подлецом. В тот раз Карни неожиданно для себя увидел то, чего прежде не замечал: так отлив обнажает подводные пещеры, куда заходят с дурными целями. Они были там всегда, потайные ходы в подземный — преступный — мир. Вот и сейчас с Мансоном Карни объезжал места, которые видел каждый день, заведения рядом с его домом, он ходил мимо них с детства, но замечал только фасад. За дверьми открывались иные города — нет, иные ходы в один большой потайной город. Всегда близко, по соседству со всеми знакомыми местами, только внизу. Если знать, где искать.

Карни усмехнулся, покачал головой. Он так рассуждает об этом, словно сам не такой. Его собственный магазин, если знать, как постучать, и назвать пароль, служил входом в преступный мир. Никогда не знаешь, что творится в душе у других, но скрытые их мотивы всегда упрятаны неглубоко. Город — лишь многолюдный убогий дом, где квартиры сдают в аренду, и стена меж тобою и прочими так тонка, что пробьешь кулаком.

Вернулся Мансон, рыгнул и стукнул себя в грудь, точно борясь с изжогой.

— Торты, — сказал Карни. — Дайте угадаю: это бордель?

— Тебе незачем это знать, — ответил Мансон. — Вот, кстати, еще одна причина, по которой тебе придется самостоятельно разбираться с Гарреттом и Фицджеральдом.

— Вы только что извинялись — и теперь мне придется разбираться самостоятельно?

— Ты читал сегодняшнюю газету?

— С чего вы взяли, что мы с вами читаем одну и ту же газету?

Мансон протянул руку, взял с заднего сиденья «Трибьюн». Открыл на четырнадцатой странице и сунул Карни.

«Полиция расследует гибель Лайнуса Миллисента Персиваля Ван Вайка из династии Ван Вайков, занимающихся недвижимостью. Вечером в воскресенье 28-летнего Ван Вайка — он родственник Роберта А. Ван Вайка, в 1898 году тот стал первым мэром Нью-Йорка, — нашли мертвым в отеле в Вашингтон-Хайтс…»

Отель — это милосердно. Вырос в Манхэттене, окончил школу Святого Павла и Принстонский университет, последнее место работы — юридическая компания «Бетти, Левер и Шмитт». Какая-нибудь шикарная контора с традициями, решил Карни, в такую впору ходить с кожаным портфелем с монограммой. Как давно это было? До того, как Лайнус познакомился с Фредди. «Точную причину смерти еще предстоит установить, однако власти характеризуют ее в целом как подозрительную. Если вы располагаете какими-либо сведениями…» Статью сопровождал снимок: юный коротко стриженный Лайнус с самодовольной улыбкой — вылитый член яхт-клуба.

Миллисент Персиваль. От такого и самый стойкий примется за наркотики.

— Это общедоступная версия, — сказал Мансон. — Чего ты не увидишь, так это как мэра отчихвостил в его же кабинете семейный совет Ван Вайков. Приятель твоего двоюродного брата — с Парк-авеню. Был. — Мансон пожал плечами. — Ну и теперь они оказывают давление. Как если я наступаю ботинком на таракана и тем самым оказываю на него давление. Из городской администрации звонят на Центральную улицу, чихвостят их почем зря, потом начальник полиции звонит своим людям, все на взводе. Лес рубят — щепки летят. Им нужен дружок Ван Вайка и то, что он украл.

Ван Вайк — Мансон произносил правильно, как Пирс.

— Украл что? — спросил Карни.

— Это ты мне скажи.

Карни осенило: все это время Мансон его допрашивал.

— Почему не пройтись? — спросил Карни. — Зачем ехать квартал, парковаться, потом ехать еще квартал? Глупо.

— У меня есть машина, что мне прикажешь делать? Ходить пешком, как дурак? Не понимаю вопроса.