– Это я во всем виноват! Надо было разрешить ей сохранить ребенка, и они остались бы дома, в безопасности.

Нас прервал молодой парень в вельветовом пиджаке. Я заметила, что он сидел неподалеку от нас за столом с несколькими приятелями.

– Всё в порядке? – вежливо спросил он. Я вспыхнула, смутилась, а папа тяжело вдохнул, чтобы справиться со слезами.

– Спасибо, – сказала я, – все нормально, просто семейные дела.

Папа протянул ему руку:

– Просим прощения, все отлично, просто личные обстоятельства. Карен, этот молодой человек работает в конторе, которая выдает мне пособия. Она прямо через дорогу. Как тебя зовут, сынок?

– Лоуренс, – ответил мужчина. – Извините, что вмешался, просто я заметил, что вы расстроены.

Меня немного покоробило его вторжение, но когда он протянул мне руку и я заглянула в его глаза, то увидела в них искреннее участие.

– Лоуренс был очень добр ко мне, Карен. Карен моя дочь.

– Привет.

– Привет. Ну все, я оставляю вас в покое. Извините. – Он отошел от нашего стола и вернулся к остальным – похоже, это были его коллеги.

– Извини, милая, это просто шок. Даже спустя столько времени я все еще думал, что Энни может однажды войти в эту дверь с этим своим хитрющим выражением лица и попросить денег. Но, наверное, в глубине души я знал. И, говоришь, О’Тул сказал, что тот человек умер? Полагаю, это уже что-то.

Когда папа это произнес, я поняла, что О’Тул, скорее всего, говорил правду по поводу смерти подозреваемого. Из слов Ивонн я поняла, что если у Джеймса Муни были веские доводы кого-то подозревать, то он бы сам довел дело до конца. Но он умер всего два года назад. А подозреваемый – пять, если верить О’Тулу. Но как? Где его похоронили, и, что более важно, если он убил Энни, то где ее тело?

– Не думаю, что твоя мать способна это выдержать. Можешь ей не говорить?

Папа был прав. У мамы была вера, которая поддерживала ее, какой бы беспочвенной она ни была. Нет никакого смысла ей говорить. Это ничего не изменит.

Я отвела папу домой и сделала ему кофе. Я попросила его разрешения остаться на ночь в моей старой комнате. Нашей комнате. Моей и Энни. Он вскинул бровь:

– У вас с Десси все нормально?

– Я не хочу об этом говорить.

– Он тебя ударил? Если он хоть пальцем…

– Нет, ничего такого! Я завтра же вернусь домой. Мне просто нужно немного личного пространства.

Я нашла старую мамину ночнушку и пошла в спальню. Включила радио, чтобы перестать вспоминать о том, как Энни заполняла всю комнату своим присутствием. Они снова поставили эту песню, Feed the World ^[25]. Пять недель назад был большой концерт в Лондоне, на котором собирали деньги в пользу голодающих в Эфиопии. Голод теперь был во всех новостях. По телевизору показывали фотографии маленьких детей с ручками-палочками и вздутыми животами, полными воздуха. Мы устроили благотворительный модный показ, чтобы собрать денег. Кое-кто из моделей сходил на «Лайв Эйд» в Лондоне. Я предложила Десси попробовать купить билеты и выбраться на выходные, но он опять завел свой разговор про то, что нужно копить деньги на дом и заводить семью.

Я слишком рано вышла замуж. Ивонн была права. И проблемы у нас возникли не из-за разницы в возрасте. Десси душил меня. Он просто мне не подходил. Я уже давно это поняла, просто не хотела признавать. И дело было не только в истории с Энни. Он хотел знать, где проходят все мои съемки, что это за места, в какой я позирую одежде. Он хотел видеть полароиды сразу после выездов и требовал встречи с Ивонн. Пока что мне удавалось его усмирить. Мне казалось, что уже слишком поздно что-то делать с нашим браком. Существовал ли способ снова полюбить своего мужа?

Я подумывала позвонить ему и сказать, где я, но пришлось бы снова вылезать из кровати, спускаться к телефону и тревожить папу. Задергивая шторы, я выглянула на улицу, и мне на секунду показалось, что я увидела внизу мужчину из центра занятости, который смотрел на наш дом. Но он сразу пошел дальше.

На следующий день я вернулась домой. Десси был в ярости.

– Могла бы позвонить! Я чуть с ума не сошел от страха! Ты лучше всех должна знать, каково это – когда человек пропадает!

Я приготовилась извиняться, но этот заход просто вывел меня из себя.

– Я не «пропала». Если ты так за меня волновался, мог бы позвонить папе. И Энни тоже не «пропала». Ее убили. И полиция знала это много лет. Просто не сочла необходимым рассказать нам.

Десси взял меня за плечи и обнял, и я поддалась, потому что больше делать было нечего.

– Извини, милая.

– Все хорошо, давай просто забудем об этом, – сказала я, только ни о чем забывать не собиралась.

В ближайшие несколько недель возникло довольно много работы, так что я была загружена, но все же отыскала одну девушку, которая действительно видела старый «Ягуар», и встретилась с ней. Она жила в том же доме, что и Энни. Я помнила, что она работала в супермаркете на Бэггот-стрит, и пошла туда. Она вела себя очень холодно и заявила, что, если бы знала, какие дела творятся в этом доме, никогда бы там не осталась. Полагаю, она намекала на проституцию. Она сказала, что уже сообщила полиции все, что знала. Я смогла добыть несколько старых буклетов с винтажными автомобилями, очаровав одного игривого продавца люксовых машин, и попросила ее взглянуть. Мы сузили область поиска до «Ягуара» модели седан производства 50–60-х годов. Она сказала, что видела водителя только пару раз, но он выглядел «состоятельным», всегда в безупречном костюме и фетровой шляпе, надвинутой на глаза. Больше она не могла вспомнить ничего примечательного: он был обычного роста, ни бороды, ни усов она не помнила. Девушка не могла даже приблизительно назвать его возраст и лица тоже не рассмотрела. Она сказала, что его машину, припаркованную на углу, она видела гораздо чаще, чем его самого: она появлялась там месяцев шесть подряд. Один раз она увидела его, когда он выходил из машины, а другой – когда прощался с Энни у дверей. После исчезновения Энни она больше ни разу не видела ни его, ни машину, хотя прожила там еще несколько лет. Я спросила, видела ли она других мужчин, приходивших или уходивших от Энни, но девушка сказала, что нет. Она подумала, что Энни занимается своим «ремеслом» где-то в другом месте.

Я снова пристала к механику Десси по поводу его друга, реставрировавшего старые автомобили, но тот ответил, что Десси сказал ему не забивать этим голову. Он опять принимал решения за меня. Не посоветовавшись с Десси, я потребовала у механика телефон того парня, которого звали Фрэнки, и отправилась к нему в гараж в Сантри. Я позвонила ему и попросила о встрече, чтобы задать пару вопросов: сказала, что мне нужна конкретная машина для модных съемок. Он оказался не так полезен, как я рассчитывала, и был слишком увлечен флиртом со мной. Тем не менее он предположил, что в Дублине есть примерно двадцать автомобилей, соответствующих описанию. Он только два раза обслуживал подобные машины: один раз – для музея автомобилей, а второй – для какого-то восьмидесятилетнего старика из графства Оффали. Он дал мне несколько имен и номеров других механиков, специализирующихся на старых машинах.

С ними я тоже потерпела неудачу. Ни у кого из них мне не удалось получить полезную информацию, а один еще очень долго морочил мне голову. Я уперлась в кирпичную стену. Десси постоянно допытывался, куда я езжу и что делаю, и мне было противно ему врать.

Ранним утром в субботу он потянулся ко мне в кровати, и я поняла, что не могу больше оставаться с Десси. Накануне вечером он стал допрашивать меня по поводу исходящих вызовов, попавших в детализацию нашего общего счета. Я даже не знала, что наш счет можно детализировать, и мне в голову не приходило это проверять. Я совершенно нелепо соврала, и он огорошил меня новостями, что позвонил по каждому номеру и выяснил, что все это были автомеханики и продавцы автомобилей. Опять была ссора, и Десси опять назвал меня глупой, зацикленной и смешной. Ради сохранения мира я извинилась, отступила, мы поцеловались и помирились. Но на следующее утро я проснулась с ощущением злости. Прежде всего на себя, что не отстояла свои права. Я уклонилась от его поцелуев.