Немногим позже снаружи донесся страшный грохот. Выскочив в вестибюль, мы увидели, как Винсент и Бен под локти волокут Патрика к выходу, намереваясь отвезти домой. Неспособный сопротивляться, он вопил, чтобы его отпустили, рыдая в бессильной ярости. В раздевалке валялся снаряд, послуживший источником грохота: металлическая урна с огромной вмятиной на боку. Лаэрт, подумал я, анти-Гамлет, человек дела. Джонатану понравится.

Мы огляделись, предполагая, что он не захочет пропустить кульминационный момент этой вакханалии, но нашего учителя нигде не было видно. Уехать домой, никого не предупредив, было бы для него странно, но мы давно привыкли к его эксцентричности. Повеселившись по поводу урны, народ потихоньку начал переодеваться. Ночь подошла к концу.

Голова у меня была чугунная, как будто похмелье наступило раньше времени; в надежде побыть в тишине я отступил в неосвещенный коридор подальше от оживленного вестибюля. Там меня нашла Нина. Она плакала.

– Гильденстерн… – начал я.

– Не надо.

Я сглотнул, не зная, что сказать.

– Вы с ней теперь вместе? Ты поэтому…

– Это просто упражнение. Мы отыгрывали роли.

– Неважно, – сказала она голосом, похожим на дым от свечей, и обхватила себя руками. – У меня сейчас такое чувство. Хочется просто исчезнуть.

Я растерянно моргал, с трудом понимая, о чем она говорит. Из-за Патрика я больше не злился. Знал, что сам подтолкнул Нину к нему в объятия, превратил самое жизнерадостное существо в своей жизни в бледную тень, полную боли. Она подняла глаза, шагнула ко мне и протянула руки.

– Можешь просто… меня обнять?

Я спрятал руки за спиной, прижимаясь к стене.

– Пожалуйста. Ненадолго. Иначе я не знаю, что сделаю.

В глазах Нины стояло отчаяние, открывшее портал в ее душу. Я не мог заставить себя шагнуть ей навстречу и не мог ничего исправить.

За ее спиной, в вестибюле, распахнулись двери Зала № 1, и из облака сигаретного дыма появилась Ванесса. Нина оглянулась посмотреть, на кого я отвлекся, а когда снова повернулась ко мне, в ее глазах светилось прозрение.

– Это безнадежно, – сказала она. Улыбнулась жутко, со странным недоумением в глазах, и бросилась обратно в вестибюль.

Я дошел до конца коридора, но в вестибюле Нины уже не было. Ко мне приближалась Несс с бутылкой шампанского в руке – вальяжная, с прежней невозмутимостью, пошатнувшейся было после стычки с Патриком. Поверх ее плеча я увидел, что в учительской горит свет, но проверять, забыли его выключить или Джонатан все-таки не уехал, не решился.

– Давай сегодня останемся здесь, – сказал я, когда Несс подошла ближе.

– Зачем? – Она прислонилась к двери, выдохнула колечко дыма.

– Я не могу поехать домой.

– Я не собираюсь с тобой спать.

– А разве не хочешь?

– Это плохая идея.

Я забрал у нее бутылку, и наши пальцы переплелись. Ванесса оглянулась на уходящих однокурсников и едва заметно кивнула.

– Только не там, – сказала она, имея в виду Зал № 1. – Мне из-за этого Иисуса кошмары будут сниться.

– Какие сны приснятся в смертном сне?

– Вот теперь я точно не буду с тобой спать. – Она закатила глаза и прошла мимо меня.

В кабинете Джонатана я сдвинул вместе два дивана, пока Ванесса расстегивала крючки и искала манекен, чтобы повесить платье. Она осталась в одном телесном купальнике, совершенно не смущаясь своей наготы. Я раздеваться не стал.

Несс сдернула покрывало с составленных штабелем стульев, легла на нашу импровизированную кровать и, докурив, накрылась. Я лег рядом.

Она взяла мое лицо в ладони и поцеловала, прижимаясь ко мне всем телом. Отстранилась.

– Спокойной ночи, – сказала она с игривой полуулыбкой, в которой читалось: да, но не сейчас.

– Спокойной ночи.

Я хотел взять ее за руку, но она перевернулась на другой бок. Тогда я достал из кармана пальто череп Дастина и стал смотреть на него, пока не провалился в сон.

– Гамлет.

Голос пробился ко мне сквозь сон. На пороге кабинета я увидел темный силуэт, но, когда проморгался, там уже никого не было. Я сел. Ванесса спала, обнимая диванную подушку. Где-то за окном по брусчатке застучали шаги. Я перевернулся на спину и, расслабившись, снова провалился в сон.

– Внимай мне.

Я повернулся к источнику голоса, но то был лишь ветер за окном. Цветы рододендрона колыхались в темноте, как актинии под водой. Я снова глянул на Ванессу; на подушке у ее рта темнело пятнышко слюны – несовершенство, которое лишь делало ее совершеннее. Я встал, подошел к двери и двинулся по коридору навстречу тусклому свету. Шкафчики возвышались в темноте вестибюля, как монолиты, засов на входных дверях подрагивал. Свет пробивался из щели под дверями Зала № 1. Я подошел и толкнул створки.

В зале звучала музыка – хор из «Реквиема» Форе. Свет не горел, но кто-то зажег все свечи вдоль стен. В центральном проходе лицом к сцене стоял темный силуэт; по прямой как палка спине я узнал Джонатана.

На сцене кто-то сидел за столом и писал. Подойдя ближе, я увидел, что это Патрик; на нем был дублет, в котором он играл Гамлета. Он весь вспотел, волосы торчали во все стороны, но в каждом движении читалась такая сосредоточенность, что он вовсе не походил на пьяного. Я понял, что это упражнение. Очередное упражнение, чтобы убедить Джонатана отдать роль ему. Я должен был злиться, но вместо этого не мог отвести взгляд; былое соперничество рассеивалось в воздухе вместе со свечным дымом. Его окружали какие-то чары, время застыло, и отвернуться было невозможно.

Джонатан глубоко вздохнул, почувствовав мое приближение; его взгляд тоже был прикован к сцене. Патрик дописал, отодвинул стул, поднялся. Сложил листок, спрятал в конверт и уставился на него с таким напряжением, что предугадать его дальнейшие действия было невозможно. Я ждал чего угодно: что он сейчас порвет конверт, или схватит его и спрячет в карман, или подожжет, – но спустя секунду, которая показалась мне вечностью, Патрик попятился от стола, словно испугался написанного.

Я остановился наравне с Джонатаном, отделенный от него рядом скамей, и заметил, что с балюстрады балкона над сценой свисает черная тряпка. Патрик обеими руками ухватился за спинку стула и какое-то время не двигался с места. А когда пошевелился, в его руках был уже не дешевый пластиковый стул: физическое усилие превратило его в тяжелое дубовое кресло, которое Патрик поволок через сцену. Я не понимал, к чему это все, даже когда он поставил стул под черной тряпкой. Но когда он забрался на стул с ногами и продел руку через петлю – теперь я уже видел, что это не забытые кем-то хореографические лосины, а что-то, что он привязал сам, – до меня дошло. В горле встал ком, я взглянул на Джонатана. Он завороженно наблюдал за происходящим.

Патрик подергал удавку, проверяя на прочность. Пробормотал молитву – слов было не разобрать – и повернулся к нам с хладнокровием, за которым металась плохо скрытая уязвимость. Лишившись привычной бравады, самоуверенности, харизмы, он изменился почти до неузнаваемости.

Патрик сунул голову в петлю и опустил глаза. Я вздохнул, уверенный, что упражнение окончено, что сейчас он выйдет из роли и снова станет Патриком, снимет удавку и слезет со стула, готовый услышать вердикт. Но он все стоял, опустив голову, с лихорадочным огнем в глазах, а его руки продолжали затягивать узел. Даже не глядя на Джонатана, я чувствовал, что он зачарован. То было подлинное преображение, которого он добивался от каждого из нас и, наверное, от всех студентов, когда-либо посещавших училище.

Мне казалось, что Патрик простоял так несколько часов – с удавкой на шее, с блестящим от пота лицом, то открывая, то закрывая глаза, полные животного отчаяния. Но тут он вопросительно посмотрел на Джонатана, и за личиной его персонажа проступила тень прежнего, умоляющего Патрика. Я повернулся к Джонатану, ожидая, что он скажет что-нибудь и остановит упражнение; я знал, что для этого достаточно одного его слова: «да», «ладно», любого звука, чего угодно.